Обреченные души - Жаклин Уайт

слышалось что-то похожее на восхищение. Его рука потянула меня назад, сближая наши тела, но не доводя до полного соприкосновения. Его жар просачивался в мою кожу, как обвинение. — Я мог бы силой вырвать из тебя слова, знаешь ли. Есть методы, которые я еще не применял. Способы сделать молчание более болезненным, чем любой крик.

Его губы коснулись моего уха, дыхание было теплым на шее.

— Но я думаю, что предпочел бы услышать, как ты заговоришь по собственной воле. Знать, что я заслужил эти слова, какими бы они ни были.

Вален снова встал передо мной; его рука скользнула мне на поясницу. Его глаза скользили по моему лицу с интенсивностью, которая ощущалась почти физически.

Цепи надо мной тихо звякнули, когда мой вес сместился: я инстинктивно потянулась к его теплу, несмотря на отчаянные приказы разума оставаться неподвижной. Это было крошечное движение, почти незаметное, но он снова его заметил. Его улыбка стала шире, удовлетворение явно читалось в изгибе губ.

Его рука на моей спине надавила сильнее, притягивая меня еще на дюйм ближе. Ткань его туники коснулась моей груди; контакт послал нежеланный разряд по моим нервным окончаниям. Мое дыхание сбилось — громкий звук в тишине камеры.

— Мне нужно услышать твой голос, — сказал он, и на удар сердца мне показалось, что я уловила в его приказе нечто почти похожее на мольбу. Его пальцы очертили изгиб моей щеки, затем скользнули по нижней губе. — Скажи, что ненавидишь меня. Скажи, что желаешь мне смерти. Скажи что-нибудь.

Слова вырвались прежде, чем я успела их поймать, нарушив семь ночей тщательно культивируемого молчания.

— Я не ненавижу тебя.

Вален замер; его рука застыла на моем лице, словно я ударила его. Удивление промелькнуло на его лице, быстро сменившись настороженностью. Он не ожидал этих слов. Возможно, не ожидал вообще никаких слов после стольких ночей молчания.

— Нет? — спросил он тщательно контролируемым голосом.

Теперь, когда я начала, слова текли легче, хотя и хрипло от долгого молчания.

— Ненависть потребовала бы от меня испытывать к тебе какие-то чувства. — Я посмотрела ему прямо в глаза; слабая улыбка скривила мои губы.

Его глаза потемнели, зрачки расширились так, что оставалось видно лишь тонкое кольцо радужки.

— Ты хочешь, чтобы я ненавидела тебя, потому что ненависть означала бы, что мне не все равно, — сказала я; плотина была прорвана. — Это означало бы, что я вложила в тебя часть себя — свои эмоции, свою энергию. Что я думаю о тебе вне этих сеансов. — Я холодно улыбнулась. — Но это не так. В тот момент, когда ты покидаешь мою камеру, ты перестаешь для меня существовать.

Желвак на его челюсти дернулся — трещина в его самообладании. Его рука на моей спине судорожно сжалась, хватка стала карающей, словно он мог заякорить себя в моей коже.

Я слегка наклонила голову; движение натянуло цепи, когда я понизила голос до шепота:

— Ты для меня ничто.

Тогда в его глазах что-то вспыхнуло — не тот холодный гнев, которого я ожидала, а что-то более горячее, более взрывоопасное. Его рука переместилась, чтобы схватить меня за лицо; прикосновение больше не было нежным.

— Давай проверим эту теорию, а?

Рука Валена соскользнула с моего лица на горло; его большой палец с нарочитой точностью очертил впадинку между ключицами. Каждое движение было упражнением в контроле — размеренным, неторопливым, словно у него была в запасе целая вечность, чтобы изучить контуры моего тела.

— Безразличие, — задумчиво произнес он; его пальцы скользнули вниз, к изгибу, где плечо переходит в шею. — Такая хрупкая ложь для поддержания. Скажи мне, принцесса, если ты действительно ничего не чувствуешь, тогда не имеет значения, что я с тобой делаю, не так ли?

Я крепко зажмурилась, пытаясь найти то место пустоты, которое я открыла во время предыдущих пыток — ту бездну, куда не могла проникнуть боль. Но сейчас она ускользала от меня, словно новый подход Валена каким-то образом заблокировал мои пути к отступлению, заставляя меня оставаться в своем теле.

Он снова зашел мне за спину; его шаги были беззвучны на каменном полу. Я чувствовала его присутствие, как тень — более темную и плотную, чем те, что отбрасывал свет факелов. Его руки нашли мои плечи; большие пальцы вдавились в напряженные мышцы у основания шеи. Прикосновение было твердым, но нежным, почти как ласка, призванная снять боль.

— Твое тело так… красноречиво, — сказал он; его голос звучал низко и интимно прямо мне в ухо. — Почувствуй, как оно откликается на меня. — Его пальцы проследили путь шрама, изгибающегося от лопатки к середине спины. — Мурашки, бегущие под моим прикосновением. Мышцы, которые напрягаются, а затем подаются. Твой пульс… — Его большой палец слегка надавил на боковую поверхность шеи, находя там неистовый бой, — …учащенный. Как у испуганной маленькой птички.

Я пыталась сосредоточиться на дыхании, на поддержании видимости безразличия, но мое тело стало предателем. Каждая точка соприкосновения посылала нежеланные искры, разбегающиеся по нервным окончаниям — тонкий ток, который я не могла ни перенаправить, ни сдержать.

Его рука скользнула на мой живот; ладонь плоско легла на кожу. Так близко я могла чувствовать его запах — чистый лен и что-то более темное под ним, похожее на дым и металл.

Я чувствовала твердое тепло его груди на своей спине, контролируемую силу в руке, которая меня держала. Его губы коснулись моего затылка, и я вздрогнула, не в силах сдержать реакцию.

Было бы так легко податься навстречу его прикосновению. Так легко сдаться.

Его свободная рука переместилась, чтобы обхватить мой подбородок; большой палец скользнул по нижней губе — мимолетное прикосновение, которое тем не менее послало сквозь меня разряд. Мои губы покалывало после него — ощущение, которое я отказывалась признавать чем-либо иным, кроме отвращения.

— Знаешь, что меня в тебе восхищает? — спросил Вален; его дыхание призраком коснулось моей обнаженной кожи, когда он повернул мою голову так, чтобы я посмотрела на него. — Не твоя красота, хотя она и значительна. Не твое неповиновение, каким бы забавным оно ни было. Это противоречие, которое ты собой воплощаешь: сила и уязвимость, гордость и стыд, ненависть и… — Он сделал паузу; его глаза встретились с моими. — …то, что ты называешь безразличием.

Большой палец, очерчивавший мои ребра, сдвинулся выше, чтобы провести по нижней части груди. Мое дыхание участилось, когда сосок затвердел в ответ; тихий скулеж нужды едва не сорвался с моих плотно сжатых губ при угрозе более полного прикосновения.

— Такая реактивная, — пробормотал он, отмечая мою реакцию с явным удовлетворением. — И все же