Жена Альфы - Клара Моррис
Я переворачивалась на другой бок, прижимая подушку к груди. Иногда слёзы подступали к глазам, жгучие и бесполезные. Я не давала им пролиться. Слёзы были для слабых. А у меня теперь не было права на слабость. Потому что внутри меня жил второй «он».
Мой сын.
Вот к кому все чувства были простыми, чистыми и безусловными. Нежная, щемящая привязанность, растущая с каждым днём. Это было странное знание — любить того, кого ты никогда не видел. Но я любила. Его тихое, уверенное присутствие. Его силу, которую отмечал доктор Эмиль. Его спокойствие, которое, казалось, умиротворяло даже мои бури.
Я клала ладонь на живот поверх кулона, закрывала глаза и представляла его. Не великого Альфу из пророчеств. Просто мальчика. С какими у него будут глаза? Моими? Его? Уши, нос… Я ловила себя на том, что надеюсь, он будет похож на меня. Не внешностью — характером. Упрямством. Умением выживать. Но при этом я хотела дать ему то, чего не было у меня: лёгкость. Чтобы он не боялся, не оглядывался, не чувствовал груза долга с самого рождения.
«Я защищу тебя, — шептала я в темноту, и слова были клятвой, крепче любой, данной на старых свитках. — Я не позволю, чтобы с тобой обращались как со мной. Чтобы тобой пользовались. Ты будешь знать, что такое любовь. Без условий. Без сделок».
И в этот момент два образа — Виктор и сын — сталкивались во мне с мучительной силой. Сын был частью его. Плотью от плоти. Каждый раз, думая об этом, меня охватывало противоречивое чувство. Я носила в себе кусочек того, кто причинил мне столько боли. И в то же время — это был мой сын. Мой. Наполовину я. И я была благодарна, что тот, прошлый Виктор, дал мне это. Подарил этого ребёнка в тот краткий миг, когда мы были просто мужчиной и женщиной, а не пешками в чужой игре.
Однажды ночью я сняла кулон. Не надолго. Просто чтобы почувствовать связь напрямую. И тогда, в полной тишине, я уловила едва заметное… шевеление. Не пинок. Скорее, лёгкое перекатывание, будто кто-то повернулся во сне. В груди что-то ёкнуло, расплылось тёплой, сладкой волной. Это было реальнее любой боли, любого гнева, любого воспоминания.
Я снова надела кулон, улыбаясь в темноте сквозь слёзы, которые на этот раз были не от горя. «Вот видишь, — подумала я, обращаясь и к сыну, и к той своей части, что всё ещё тосковала по прошлому. — Вот что настоящее. Всё остальное… всё остальное мы переживём. Перерастем».
Утром, за завтраком, глядя на солнечный луч на столе, я принимала решение. Мои чувства к Виктору — эта гремучая смесь ненависти, тоски и обиды — не имеют значения. Они — балласт. Их нужно аккуратно упаковать, положить на самую дальнюю полку памяти и забыть. У меня нет на них ни времени, ни сил.
Есть только цель: безопасность и будущее моего ребёнка. И есть средство: разрушение системы, которая угрожает ему. Анна — первый кирпич, который нужно выдернуть из стены. Виктор… Виктор придёт позже. Когда я буду готова. Не как женщина, жаждущая объяснений или мести за разбитое сердце. А как сила, предъявляющая счёт за всё, что он допустил. За мать, которую не защитил. За жену, которую выбросил. За сына, которого даже не подозревает.
Я допила сок, встала и потянулась. Тело было послушным и сильным. В животе — тишина и жизнь.
Любовь — сложно. Ненависть — энергозатратно. А материнство… материнство давало мне ту самую, кристальную ясность и стальную решимость, которых не хватало раньше. Я больше не жертва своих чувств. Я — их хозяйка. И направляю я их теперь в одно русло: на строительство мира, достойного моего сына. А всё, что мешает — будет без сожаления снесено.
Глава 45. Уроки тишины и неожиданный гость
Мой «учебный класс» располагался в гостиной, на мягком ковре перед камином. Учителя были своеобразные.
— Сосредоточься не на том, чтобы заглушить их, — ворчала Несси, расхаживая передо мной в носках с помпонами. — Сосредоточься на том, чтобы создать тишину. Тишину внутри себя. А потом… выпусти её, как пузырь.
— Бред полный, — тут же парировала Марта, сидя в кресле-мешке с чашкой кофе. — «Пузырь». Ты её в мыльный пузырь теперь превратишь? Нужна не тишина, нужна нейтральность. Как белый шум. Ты должна стать фоном. Скучным, неинтересным, таким, на что инстинкты не реагируют. Мозг отключает.
— Фоном! Да она же Омега! Её природа — быть центром внимания! — Несси замахнулась на сестру плюшевым осьминогом Генри, которого стащила с полки.
— А твоя природа — быть помехой! — Марта ловко уклонилась. — Слушай меня, Лианна. Представь, что ты — стена. Серая, бетонная, без единой трещины. Ни запаха, ни эмоций, ни колебаний воздуха. Стань стеной.
Я сидела между ними, скрестив ноги, с чашкой яблочного сока в руках. Кулон лежал на столике рядом. Я давно сняла его на время этих «уроков». Мне нравилось чувствовать под ладонью уже не плоский, а мягко округлившийся живот. Он был моим якорем, моей точкой отсчёта в этом хаосе. Под пальцами я иногда улавливала лёгкое движение, будто сын прислушивался к спору двух эксцентричных тётушек.
— Я так понимаю, — сказала я спокойно, отхлебнув сока, — что если я стану пузырём, меня лопнут. А если стану стеной — обо меня начнут разбиваться. Мне нужен золотой середины вариант.
— Вариант «не попадаться», — буркнула Марта.
— Вариант «быть невидимой в самой гуще», — поправила Несси.
Я вздохнула и закрыла глаза, отставив чашку. Я пробовала и то, и другое. И «пузырь», и «стену». И с каждым днём получалось всё лучше. Моя сила — этот странный дар Омеги, пробудившийся в агонии, — была не в призыве, а в подавлении. Я могла создать вокруг себя поле, которое гасило чужие инстинкты. Как будто выключала звук у бушующего моря. Это не делало людей слабыми. Это делало их… рациональными. Их звериная часть затихала, уступая место холодному рассудку. На переговорах в «Марте. Логистика» это было бесценно: самые агрессивные клиенты вдруг начинали говорить спокойно и по делу. Думали, что это их заслуга. Я же знала, что это мой тихий, невидимый щит.
— Ладно, — сказала я, открыв глаза. — Давайте так. Я буду… звукоизоляцией. Не стеной и не пузырём. Просто слоем, который поглощает лишний шум. Ничего не
