Профессор из столицы, или Как (не) влюбиться в коллегу - Софья Мирич
Она быстро отсчитала нужные капли для мужчины, а сама налила себе горячего травяного чая из заварника, чтобы унять внутреннюю дрожь. Лика сделала несколько поспешных глотков. Жидкость мягко обожгла горло, но на языке остался странный, неестественно сладковатый привкус. Будучи воспитанницей пансиона и подругой зельевара, она сама частенько собирала травы для отваров, но этот оттенок вкуса не был похож ни на одно известное ей растение. В нём сквозило что-то чужое, маскирующее... Химическое.
Предчувствие беды опоздало всего на долю секунды.
Внезапно комната поплыла перед глазами, а очертания мебели смазались в уродливые полосы. Поняв, что теряет контроль над собственным телом, Лика судорожно, со стуком опустила чашку на деревянную поверхность стола — фарфор едва не выскользнул из её мгновенно ослабевших, ватных пальцев. Ноги подкосились, отказываясь держать её, и мир вокруг начал стремительно погружаться в беспросветную тьму.
Последнее, что запечатлела её угасающая память перед тем, как окончательно провалиться в беспамятство, — это лицо ректора. Вся его пугающая, болезненная немощь испарилась в одно мгновение. Он сидел в кресле абсолютно ровно, и на его лице не осталось ни следа от недавних судорог. Глава академии смотрел на неё сверху вниз со страшным, мертвенным безразличием. В его глазах не было ни злости, ни безумия — лишь холодный, расчётливый интерес исследователя, наблюдающего за подопытной мышью, которую обрекли на убой ради важного эксперимента.
Тьма, в которую провалилась Лика, была плотной, тяжёлой и лишённой сновидений. Ей казалось, что она падает в глубокий бездонный колодец, где не было ни звуков бального зала, ни тревожного шёпота Альдо — ничего.
Пробуждение оказалось мучительным. Первым, что вернулось к ней, было ощущение въедливой, пробирающей до самых костей сырости и леденящего холода. Настоящего, глубокого холода, какой бывает только в глухих подземных каменных мешках. Лика попыталась пошевелиться, инстинктивно желая подтянуть одеяло или согреть руки, но пальцы натыкались лишь на пустоту. Ничего не попадалось под руку.
Аделика медленно открыла глаза. Вокруг стояла глухая, почти осязаемая темнота, которую едва разгонял тусклый, чадящий свет единственного факела, закреплённого на противоположной стене.
Она была в клетке. Лежала она на очень плохом подобии узкой кровати — точнее, на тонком футоне, грубо набитом жёстким сеном и сухой травой. Он служил единственной защитой от ледяной каменной скамьи, на которой и располагался. Лику закинули в самое сердце подземелий академии — древние, давно заброшенные казематы бывшей военной крепости, на прочном фундаменте которой когда-то, много веков назад, и возвели учебные корпуса. Израненный разум судорожно цеплялся за последние воспоминания: кабинет, сладковатый чай, ледяной, мертвенный взгляд ректора...
Ловушка захлопнулась.
Лика попыталась вскинуть голову, чтобы осмотреться и отыскать хотя бы призрачный путь к отходу, но тут же со стоном вернула её на место. В этот миг она была готова буквально отделить голову от тела — настолько сильно, оглушительно пульсировала боль внутри черепа. Это было странно, ведь она отчётливо помнила, что не ударялась, когда падала в кабинете.
Послышался скрежет тяжёлого засова. В полосе факельного света показался ректор. Какое-то мгновение он молча смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах, к удивлению Лики, промелькнула едва заметная, мимолётная капля жалости. Мужчина молча протянул ей небольшой флакон с мутноватой жидкостью — обезболивающее.
Кое-как приняв лекарство и почувствовав, как тиски в висках начинают медленно отпускать, Лика хрипло спросила, глядя на своего палача:
— За что?.. За что вы так со мной?
Мужчина снисходительно усмехнулся, и остатки жалости на его лице сменились привычным холодным безразличием.
— Так я тебе и рассказал всё прямо сейчас, деточка, — сухо отрезал он. — Лежи и не дёргайся.
С этими словами он развернулся и ушёл, оставив её наедине со звенящей тишиной подземелья.
С тех пор Лика потеряла счёт времени, ориентируясь лишь по тому, сколько раз ректор приходил к её клетке, когда она была в сознании. За время своего заключения она смогла досконально осмотреть каждый доступный дюйм своей тюрьмы и даже предприняла несколько отчаянных попыток выбраться. Но всё было напрасно. Магия её категорически не слушалась. Сырая энергия будто бы полностью покинула её каналы, оставив внутри лишь звенящую пустоту — точь-в-точь как тогда, в самом начале учебного года, во время прохождения изнурительных вступительных испытаний.
Один раз ректор застал её за очередной попыткой возвести хотя бы слабенький щит артефактора. Он остановился у прутьев и каркающе, зловеще рассмеялся.
— Можешь даже не пытаться магичить, Лика, — с каким-то извращённым удовольствием протянул он, наблюдая за её тщетными усилиями. — Стены этой крепости сложены из особого мёртвого камня. Он намертво блокирует любую магию и глушит абсолютно любой поисковик, армейский или министерский — без разницы. Никто тебя здесь не найдёт. Так что расслабься... и почувствуй себя наконец на моём месте. Я так живу большую часть своей сознательной жизни!
Время в казематах тянулось неравномерными, рваными кусками. Ректор продолжал приходить, и Лика начала замечать пугающую закономерность. Мёртвый камень стен сам по себе давил на каналы, но после каждого приёма принесённой им пищи или глотка воды магия внутри неё не просто засыпала — она исчезала совсем. Будто у неё заживо ампутировали какую-то важную, неотъемлемую часть души. Внутренний резерв высыхал до самого дна, оставляя лишь звенящую, мёртвую пустоту.
Она попыталась расспросить его об этом в один из визитов, надеясь выудить хоть каплю информации, но ректор лишь молча покачал головой, одарил её леденящим душу взглядом и ушёл.
Тогда Лика решилась на отчаянный шаг. Профессиональное чутьё и память о пансионе кричали: её травят целенаправленно, блокиратор подмешан в паёк. Когда мужчина в следующий раз принёс тарелку со склизкой похлёбкой и кусок чёрствого хлеба, Лика дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре. Усилием воли заставив себя встать, она медленно пошла в самый тёмный, глухой угол клетки — туда, где ректор брезгливо приказал ей обустроить туалет.
Это было невыносимо, до тошноты унизительно. Оказавшись в углу, Лика не выдержала. Из глаз брызнули горячие, злые слёзы стыда и бессилия. Она плакала навзрыд, задыхаясь от того, во что превратили её жизнь, но тут же яростно, до красноты размазала слёзы по щекам окровавленной манжетой. «Не дождёшься», — мысленно прорычала она своему палачу. Превозмогая отвращение, Лика вылила похлёбку и раскрошила хлеб туда, в темноту нечистот, надеясь, что крысы уничтожат улики.
Так прошло ещё несколько дней. Без регулярной дозы
