Зов Водяного - Ольга ХЕ
— Вон Большая Медведица, — показала она рукой, — ковш и ручка. Мамка учила, что если заблудился, нужно найти её и Полярную звезду. А ещё мы ей мякиш хлеба подкидывали, когда весной сеять шли. Чтобы дороги найти и не сбиться. Вон там — пояс Ориона, три звезды в ряд, как солдаты на посту. А та, яркая, у самого горизонта — Вечерница. Она дорогу домой указывает тем, кто в поле или в лесу задержался.
Слова давались ей легко. Привычные, сухие, человеческие. Она называла запахи: «земля после дня», «мята, если потереть лист», «сено в июле». Она называла предметы из своего прошлого, словно перебирала старые, дорогие сердцу безделушки: «лопата у забора, ржавая», «дверца в бане, скрипучая», «калитка у Степана, что всегда на одной петле висит». Называла звуки: «соседская корова мычит перед дойкой», «вот там, в канаве, тихо течёт вода». Она как будто раскладывала перед собой и перед ним небольшие, но важные вещи своей прошлой жизни, чтобы спокойно сложить их обратно в шкатулку памяти — уже без острой боли.
Он слушал, не перебивая. Иногда тихо повторял за ней, как ученик: «мята», «сено», «калитка». Он знал, зачем она это делает. Это был её ритуал прощания, её способ закрыть за собой дверь, не хлопнув ею.
— Я думала, — сказала она после долгой паузы, и её голос чуть дрогнул, — что буду выть от тоски, когда придётся выбирать. А сейчас — просто тихо. Очень тихо внутри. Как перед тем, как уйти в дальнюю дорогу, когда уже всё собрано и все слова сказаны. И всё равно больно. — Она усмехнулась без веселья. — Ну, значит, всё по-настоящему.
Он коснулся её ладони, его прохладные пальцы переплелись с её.
— Меня можно ненадолго на берег, — сказал он, будто предупреждая. — Ночь — проще. Солнце — сложнее. Но я рядом.
— Этого достаточно, — ответила она. И подвинулась ближе, так, чтобы его прохлада смешалась с её медленным, угасающим теплом.
Они помолчали. Звёзды становились ярче. Ветер с воды приносил свежесть и тонкий запах иловых берегов. Трава шуршала от их движений, под ладонью чувствовалась живая, чуть влажная и тёплая земля.
— Я выбираю, — сказала Арина вслух, глядя в бездонное небо. — Я остаюсь с тобой и с водой. Я буду подниматься, чтобы дышать воздухом, но жить я буду внизу. Не потому что мне некуда идти, а потому что так правильнее для меня. — Она перевела взгляд на него, и в её глазах отразились далёкие звёзды. — И это не «навсегда», как цепь. Это моё «да» на сейчас и на дальше, пока будет держаться наша правда.
— Слышал, — кивнул он. — И принимаю.
Она улыбнулась и накрыла его ладонь своей. Потом потянулась к нему, и их губы встретились. Поцелуй случился естественно, без спешки. Воздух позволял дышать — не так легко, как вода, но достаточно, чтобы не думать о каждом вдохе. Его прохладные пальцы легли ей на шею, зарылись в волосы. Её руки нашли его спину, почувствовали под кожей сильные, привычные мышцы. Между кожей и кожей не было преград, кроме тонкой ткани их одежды.
Она мешала, шуршала, цеплялась за траву. Арина одним плавным движением сняла с себя рубаху, он помог ей расстаться с остальным. Они легли в густую траву у самой воды. Капли росы холодили, но земля под ними держала тепло минувшего дня. Где-то совсем близко пахло чабрецом — кто-то когда-то растоптал его, и теперь при каждом движении воздух наполнялся его горьковатым, пряным ароматом.
Их близость была медленной и тихой. Она шла не от голода, а от глубокой, осознанной нежности.
Он сдерживал свою силу, как и обещал. Никаких резких движений. Его ладони слушали её дыхание, гладили её кожу так осторожно, словно боялись оставить синяк. Она впервые за долгое время чувствовала не только прохладу воды, но и живое тепло земли под спиной. Этот удивительный контраст — тёплая земля, прохладные пальцы, ночной ветер на разгорячённой коже — оказался таким живым, таким настоящим, что у неё защемило в горле.
В этот раз вела она. Её руки неторопливо исследовали его тело, его прохладную, гладкую кожу. Она целовала его плечи, шею, грудь, и её губы были тёплыми на его прохладном теле. Она наслаждалась каждым моментом, впитывая в себя ощущения, которых ей скоро будет не хватать: шероховатость его кожи, запах травы, тёплый ночной ветер.
Когда он вошёл в неё, это было так же плавно и естественно, как входит в русло река. Не было ни боли, ни страха — только чувство завершённости, правильности. Их ритм складывался из простых вещей: тихий шорох травы под их телами, далёкий стрекот сверчков, их собственное рваное, но синхронное дыхание.
Слёзы пришли сами — и у неё, и у него. Они не были от тоски или горя. Скорее, от пронзительной полноты момента, от красоты прощания. Его слёзы были солёными, как море, и этот вкус смешно и горько впечатался в память их поцелуя. Её слёзы были тёплыми, как летний дождь. Они не прятали их, не стыдились. Они смешались и стали общими, как и всё остальное в эту ночь.
Это была горько-сладкая близость. Сладкая — от их единства, от полного принятия друг друга. Горькая — от осознания, что это прощание. Прощание с миром людей, с теплом солнца, с запахом земли. Каждый поцелуй, каждое прикосновение были наполнены этим смыслом. Они занимались любовью не для того, чтобы забыться, а чтобы запомнить. Запомнить, какой бывает жизнь на берегу, и унести это воспоминание с собой, на дно, как самое дорогое сокровище.
Когда всё стихло, они долго лежали в объятиях, глядя на звёзды. Их тела были расслаблены, их души — спокойны. Это была не просто физическая близость. Это был ритуал, обет, безмолвная клятва. Он отпустил её проститься, она вернулась к нему навсегда.
— Ещё немного, — сказала Арина, когда дыхание выровнялось. — Я хочу дождаться рассвета.
— Дождёмся, — ответил он. Его голос был низким и очень спокойным.
Ночь медленно редела. На востоке небо стало светлее. Когда первая розовая полоска света поднялась над далёкими осокорами, Арина закрыла глаза и подставила лицо. Солнечное тепло легло на её кожу тонкой, невесомой вуалью.
— Запомню, — сказала она тихо. — Вот так.
Он провёл пальцами по её щеке, убирая прилипшую прядь волос. Поцеловал в
