Жена Альфы - Клара Моррис
Снаружи топот затих. Потом голоса:
— Куда она, чёрт возьми, делась?!
— Может, в карьер свалилась?
— Свети вниз!
Я прижалась к мокрой стене, затаив дыхание. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди, но я сжала зубы, заставляя его замедляться. Тише. Тише. Ты — камень. Ты — тень.
Я слышала, как они метались наверху ещё минут десять. Потом раздался отчаянный, злой крик:
— К чёрту! Искать тут в темноте — себя потерять. Всё равно не выживет. Раненая, голая… Зверьё доутра добьёт. Докладываем, что сделали и выбросили. Кто проверит?
Бормотание, недовольное, но согласное. Шаги удалились. Рёв двигателя. И потом — тишина. Настоящая, всепоглощающая, кромешная тишина заброшенного места.
Только тогда я позволила себе выдохнуть. Дрожь, которую я сдерживала, вырвалась наружу, сотрясая всё тело. Я была в аду. Но я была жива.
Я выползла из щели. Ночь встретила меня ледяным дыханием. Я подняла голову. Где-то там, за пределами этого проклятого леса, была женщина, которая отравила мою мать. Которая только что отдала приказ убить меня.
Лёгкие горели на холодном воздухе. Каждый мускул ныл. Я сделала шаг, намереваясь выбраться из этого ада, и в этот момент земля под ногами осела. Не провалилась — словно стала зыбкой, нереальной. Воздух загудел, низко, на грани слуха. Я остановилась, охваченная внезапным, чисто физическим головокружением.
И тогда из темноты карьера шагнул он. Не тот, кто уехал. Другой. Четвёртый, которого я не заметила? Нет. Его глаза в отсвете далёкого городского света были пусты и сосредоточенны. Он не смотрел на меня как на добычу. Он смотрел как на мишень. И в его руке блеснуло нечто тонкое, похожее на стилет.
Он не стал говорить. Просто ринулся вперёд.
Инстинкт снова сработал, но теперь это был инстинкт борьбы. Я отпрыгнула в сторону, почувствовав, как лезвие чиркнуло по рукаву, разрезая кожу. Острая, жгучая боль. Я споткнулась о вывороченный корень, упала на спину. Он был уже надо мной, его колено врезалось мне в живот, выжимая из лёгких последний воздух.
Нет. Мысль была ясной и огненной. Не снова. Не здесь.
Боль от удара, страх, ярость, отчаяние — всё это спрессовалось в один тихий, чудовищный комок в самой глубине моего существа. И он рванулся на свободу.
Я не закричала. Из моего горла вырвался звук, которого я никогда раньше не слышала. Не вой. Не рёв. Грохот. Низкочастотный, сокрушительный грохот, от которого задрожала земля и в ушах лопнули капилляры. Воздух вокруг меня схлопнулся, а затем выплеснулся наружу невидимой, но абсолютно материальной ударной волной.
Я увидела, как лицо нападавшего, искажённое холодной решимостью, превратилось в маску чистого ужаса. Как его тело оторвало от земли и отшвырнуло, как щепку. Но волна не остановилась на нём. Она понеслась дальше.
Мир вокруг закачался, заплыл, как изображение в кривом зеркале. Деревья — те самые, чахлые и кривые — не просто сломались. Они… растворились на глазах, превратившись в дрожащие мазки грязного света. Земля подо мной перестала быть землёй, став зыбкой, неосязаемой субстанцией. Звуки — шум ветра, моё собственное хриплое дыхание — ушли в вакуумную тишину.
А потом был резкий, ослепляющий щелчок — не в ушах, а во всем существе.
И тишина. Но уже другая. Не лесная. Приглушённая. Знакомая.
Я лежала на спине, не в силах пошевелиться. Боль от удара в живот была тупой и далёкой. Я медленно открыла глаза.
Над головой было не чёрное, усыпанное звёздами небо. Оно было серым, предрассветным, затянутым дымкой городского смога. Пахло не хвоей и землёй, а выхлопами и влажной осенней листвой.
Я повернула голову, и затылок скрипнул по чему-то жесткому и ровному. Не по земле. По плитке. Садовой плитке.
Прямо передо мной, в двадцати шагах, стоял мой дом. Тот самый, из будущего. С тёмными окнами, с калиткой, которую я красила в прошлом году. С тем самым треснутым горшком у крыльца.
Я замерла. Дыхание застряло в горле. Я смотрела на знакомую зелёную дверь, и реальность медленно, неумолимо перестраивалась, накладывая знакомые, такие ненавистные контуры на ещё не остывшее в памяти месиво боли, страха и взрывающейся силы.
Я медленно подняла дрожащую руку и коснулась земли. Не хвои и мха. Аккуратно уложенной, холодной тротуарной плитки моего палисадника.
Тишину разорвал далёкий, но знакомый гудок поезда. Оттуда, со станции. Звук моего обычного утра. Звук будущего.
Я лежала на своём заднем дворе, во дворе дома, из которого когда-то сбежала в прошлое. Я была вся в грязи, в крови, с разорванной одеждой и с ледяной, бездонной пустотой внутри, где раньше была жизнь.
Я не сбежала. Я не перехитрила.
Со вздохом, который был стоном, смешанным с горькой иронией и леденящим душу облегчением, я прошептала в холодный воздух своего настоящего:
«Я… вернулась.»
А в голове, как эхо, звучали её слова: «Ты можешь разве что в могиле до меня добраться.»
Я посмотрела на свои окровавленные руки. Могила, из которой я только что выбралась, была не метафорой. И я вернулась из неё. Не для того, чтобы умирать снова, а для того, чтобы отправить туда тех, кто бросил меня в нее.
Глава 40. Тишина после бури
Тишина дома была не просто отсутствием звука. Она была густой, налитой субстанцией, в которую я врезалась, как пуля в баллистический гель. После грохота взрыва, криков, воя ветра в ушах прошлого — эта тишина давила на барабанные перепонки. Я стояла в прихожей, спиной к запертой на все замки двери, и просто дышала. Воздух пах пылью и одиночеством. Ни его кожи, ни его сигарет, ни даже призрака нашего общего прошлого. Только пустота. Идеальный чистый лист.
Я медленно прошла по кафелю, оставляя на нём грязные, влажные следы, как улика с места преступления. Моё преступление — выживание. Ванная комната встретила меня холодным блеском хромированных деталей и огромным зеркалом во всю стену.
Я не выдержала его взгляда и первым делом повернулась к душевой кабине. Пальцы нашли рычаг, повернули. Вода хлунула с шипением, наполняя пространство паром и рёвом. Я раздевалась медленно, будто сдирала с себя кожу. Каждый кусок ткани, прилипший к ранам, отдирался с тихим всхлипом боли. Я смотрела, как в кроваво-грязный комок на полу превращается платье, в котором меня вели на убой. В котором я стала убийцей.
Горячая вода обожгла, и я зарычала — низко, по-звериному, стиснув зубы. Не отступала. Подставила спину, плечи, лицо под почти кипящие струи. Боль была честной. Простой. Она смывала не только
