Обреченные души - Жаклин Уайт
— Когда я был создан, я был всего лишь Богом Плоти, — сказал он, устремив взгляд в какую-то далекую точку за каменными стенами. — Не крови, не завоеваний. Просто плоти и ее создания.
Я замерла в воде; мои руки остановились в своей работе по смыванию крови.
— Я думал о существах, — продолжил он, — и они появлялись на свет, просто от моей мысли. Птицы с их полыми костями и хрупкими крыльями. Звери, которые ползали, плавали и рыли норы. — Его руки двигались в воздухе, словно лепя этих существ из ничего: бессознательное эхо его древней силы. — Тогда созидание не требовало усилий. Чистое. Я наполнял мир живыми существами, потому что мог, потому что пустоту нужно было заполнить.
Я смотрела на профиль его лица, на сильную линию челюсти, на опущенные уголки губ. Было странно представлять его творцом, а не разрушителем. Вода вокруг меня немного остыла, но я не делала попыток выйти из ванны, боясь, что любое резкое движение может разрушить этот неожиданный момент истины.
— Но бессмертие — это ужасно скучно, — сказал он; горькая улыбка искривила его губы. — Бесконечные годы наблюдения за тем, как существа живут и умирают, следуя одним и тем же шаблонам, поколение за поколением. — Затем он взглянул на меня: в его взгляде было что-то почти уязвимое. — Поэтому я создал смертных — людей с умами, которые могли мечтать и задавать вопросы, телами, которые могли чувствовать удовольствие и боль с такой мимолетной интенсивностью, которую богам никогда не познать.
Я с внезапной ясностью поняла, о чем он не говорил — что этот бог, должно быть, был невероятно одинок, раз создал существ по своему образу и подобию, компаньонов, чтобы заполнить пустоту своего вечного существования. Эта мысль вызывала тревогу. Я никогда не думала о богах как об одиноких, никогда не думала, что Вален способен на такую мирскую эмоцию, как одиночество.
Я погрузилась глубже в воду, позволяя ей плескаться у подбородка; мои глаза ни на секунду не отрывались от его лица.
— Я наблюдал за вами — смертными, — сказал он, снова отворачиваясь, чтобы посмотреть на стену. — Никогда не понимая, как вы можете перескакивать от эмоции к эмоции в одно мгновение. Любовь, ненависть, гнев, счастье… для вас это были просто эмоции. Эмоции, которые двигали горы, начинали войны, строили империи, и все это для того, чтобы со временем увянуть. — В его голосе звучала нотка удивления, словно даже спустя столько времени человеческая страсть все еще ставила его в тупик.
Я вспомнила слова Смерти о том, что боги чувствуют иначе, глубже. Невосприимчивы к переменам. Я подумала, не поэтому ли Вален почувствовал эту тоску по созиданию, по тому, чтобы испытать мимолетность жизни, как мы.
— Какое-то время я любил смертных, — продолжил он: слово «любил» звучало странно в его устах, чуждо и непривычно. — Наблюдал, как вы строите свои цивилизации, свои королевства. Как вы высекаете смысл из хаоса, находите цель в своих коротких жизнях. — Он слегка повернулся, чтобы снова посмотреть на меня; в его глазах отражался золотой свет свечей. — Но смертные жадны.
Я ничего не сказала, позволяя ему говорить.
— Они молились, снова и снова прося помощи в своих начинаниях, и я начал заботиться о том, чтобы мои фавориты добивались успеха, — сказал он; тень скользнула по его лицу. — Я давал им силу в битве, стратегию в войне, власть брать то, что они желали. Я выбирал чемпионов, вел их к правлению, наблюдал, как они строят свои династии. Я принял новый титул Бога Завоеваний.
Смена его тона отражала трансформацию, которую он описал — от творца к завоевателю, от дающего жизнь к несущему войну. Я видела, как одно привело к другому, как его увлечение человечеством извратилось во что-то более темное.
— К сожалению, жадность смертных не имеет границ. Они никогда не были удовлетворены тем, что я им давал. Они всегда хотели большего — больше земли, больше власти, больше крови, — он сделал паузу, повернув голову назад, чтобы полностью встретиться со мной взглядом. — В конце концов, они обратились против меня. Они брали меня в плен снова, и снова, и снова. Смертные всегда думают, что могут контролировать то, чего не понимают, связывать то, чего боятся. — Его кулак сжался; жест настолько человечный, что он поражал. — Я всегда мстил. Всегда. Королевства горели, родословные прерывались, земли засыпались солью и проклинались. Это была цена их гордыни.
Вот оно, значит, объяснение того, как мой отец заслужил эту особую жестокость мести Валена. Мести, которая поглотила его семью, его королевство, а теперь и меня.
— И ни одно существо никогда не заставляло меня бояться собственной силы, — сказал Вален: его голос стал ниже, почти перешел на шепот. — До сих пор.
Его глаза искали мои: черные и бездонные, ищущие то, что я не могла назвать. В них я видела не только жестокость, которую успела узнать, но и древнее одиночество, усталость эонов и что-то похожее на… надежду. Хрупкую и неуверенную надежду.
— Не было ни одного существа, которое бы напоминало мне о времени до, — медленно произнес он; каждое слово было обдуманным, — до жадности смертных. Того, кто бы напомнил мне, почему я вообще полюбил смертных.
Намек был ясен, он повис в воздухе между нами, как пар от ванны. Он говорил обо мне. Я не знала, как на это реагировать — это не было угрозой, насмешкой или наказанием. Мы вступали на путь, который был значительно опаснее.
Странная, глухая боль разлилась по моей груди, когда я посмотрела на него — на этого древнего, ужасного бога, который сам создал жизнь, который наблюдал за взлетом и падением цивилизаций, который провел вечность в поисках того, чего так и не нашел. Одиночество этого захлестнуло меня, как физическая волна. Сколько тысячелетий он просуществовал, создавая и разрушая, каждый раз надеясь найти кого-то, кто мог бы его понять? Сколько разочарований он пережил, сколько предательств вынес, прежде чем его сердце обызвествилось и превратилось в ту жестокую сущность, с которой я впервые столкнулась?
Я знала, что такое одиночество. Я была нежеланной, разменной монетой. Я усвоила, что долг заменяет любовь, а моя ценность заключается лишь в том, чтобы молчать. Но моя изоляция была лишь мгновением по сравнению с его вечным одиночеством.
— Я не знаю, смогу ли я быть этим для тебя, — прошептала я; мой голос дрогнул на словах. Я почувствовала, как сформировалась и покатилась по щеке одинокая слеза, медленная и горячая на коже. Это была слеза,
