Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни - Кейтлин Эмилия Новак

С того августовского дня многое изменилось, но не кардинально. Она позволила мне присутствовать в своей жизни. Не впустила, нет, но позволила идти рядом. Я мог провожать ее от замка до леса и от леса до замка. Мы беседовали – если это можно было назвать беседой: говорил в основном я, она слушала, иногда задавала вопросы, но о себе почти ничего не рассказывала.

Маргарет была молчалива. И ее молчание было не пустотой, а стеной – крепкой, высокой, неприступной. Мне казалось, что я хорошо знал женщин, что любую можно прочитать, предсказать, что жесты, взгляды и слова – это простая арифметика страсти и ожиданий. Я ошибался. Маргарет была иной. Прошло полгода с того момента, как я впервые начал наблюдать за ней. Полгода – и я все еще не мог разгадать ее. Не мог понять, что у нее в мыслях, что она чувствует, что скрывает за этой ровной, спокойной маской. Наверное, потому, что меня в ее мыслях просто не было. Но к концу осени я все же начал одерживать маленькие победы – одну за другой. Маргарет позволила мне не только сопровождать ее, но и пригласить на прогулку к берегу моря. Мы дважды устраивали пикники на опушке леса, пока погода благоволила. Теплые пледы, легкая еда, неспешные разговоры, которые текли как ручейки по оттаявшей земле. А к Рождеству случилось настоящее чудо. Маргарет начала иногда говорить. По-настоящему – не просто задавать вопросы, а делиться своими мыслями, своей точкой зрения. Тихо, сдержанно, порой даже с осторожностью, но все же она открывалась – день за днем, месяц за месяцем. Я работал над развитием наших отношений, учился быть иным с ней, растапливал лед в ее сердце. Действовал не ударом, не напором, а терпением. Тепло, доброжелательное молчание рядом, тихие честные слова делали свое дело. Однако это был не просто лед – я растапливал айсберг! И, сам того не ведая, все глубже и глубже погружался в ледяные воды ее судьбы.

Мне было нелегко. Постоянно нужно было быть начеку. Следить за каждым словом, за каждым движением. Одна неверная фраза – и все, что я строил месяцами, могло рассыпаться в прах. Но я упивался каждым новым достижением, каждым робким взглядом, коротким ответом, каждым днем, когда она позволяла мне быть рядом.

И в феврале я решился. Я попросил ее выйти за меня замуж. По правилам я должен был сперва обратиться к ее отцу – Каллуму Мак-Кензи, попросить ее руки официально, соблюдая все традиции. Но я знал Маргарет и понимал, что если не услышу ее ответа первым – не услышу его никогда. Поэтому я пошел к ней сам, без свидетелей. Просто я и она.

Как и следовало ожидать, она отказала мне – тихо, спокойно, без истерик и лишних слов. И снова замкнулась в себе, словно захлопнула передо мной тяжелую каменную дверь. Она не выходила из своей комнаты целую неделю, и каждый день этой недели давил на меня тяжестью несбывшейся надежды.

В своих чувствах я признался Маргарет еще в августе. И с тех пор вновь и вновь говорил о своей любви – смиренно, терпеливо, не требуя ответа. Она лишь молча выслушивала меня.

В начале марта я сидел на своем любимом валуне на берегу Северного моря. Огромный камень лежит на песчаном пляже многие века, обточенный ветрами и волнами. Идеальное место, чтобы наблюдать за морем. Я часто приходил сюда – побыть наедине с собой.

Погода в тот день была приятной: легкий ветер, серое небо, ленивый шелест волн. Предаваясь собственным мыслям, я вдруг увидел Маргарет. Вряд ли она пришла на пляж из-за меня, скорее всего, тоже искала уединения. А возможно, ее привели сюда воспоминания, ведь это место помнило нас – наши прогулки, наши разговоры, первые робкие шаги навстречу друг другу.

Я сидел не двигаясь, не звал ее, не мешал. Просто смотрел, как она идет навстречу ветру, тонкая и светлая на фоне серого моря. Увидев меня, Маргарет испугалась. Я заметил это сразу – паника, вспыхнувшая в ее глазах, мгновенный страх. Но прежде, чем он захлестнул ее окончательно, я успел увидеть другое – искру, крошечную, хрупкую, едва заметную искру радости. Она вспыхнула и тут же погасла, словно Маргарет подавила ее в себе. Но я видел ее! И это было неопровержимым доказательством того, что у Маргарет появились ко мне чувства, что я не был ей безразличен. Но она боялась их. Боялась себя…

И как только я осознал это – меня было уже не остановить. Я встал перед ней на колени – прямо там, на золотистом песке, под свинцовым небом Северного моря, и начал говорить. Я клялся ей в любви, в верности до гробовой доски, обещал море счастья, став ее опорой, защитой, ее кровом. Я говорил все, что только мог и что чувствовал сердцем. Я был честен. Не как лорд Драммон, а как человек, готовый стать ее судьбой навсегда.

Маргарет молчала, дрожа от ветра, а может быть, от внутренней бури, а потом кивнула. Слабо, почти незаметно, но кивнула. И я понял – она согласилась.

Вероятно, это был самый счастливый день в моей жизни. В тот миг, стоя перед ней на ветреном берегу, я верил, что наконец обрел все, что так долго искал. Так началось наше прекрасное время – время надежд и мечтаний, когда каждый день казался шагом к счастью.

Однако первые тени легли даже на эту светлую полосу. Не все приняли нашу помолвку с радостью. Когда Эндрюс и Элеонор узнали, что я попросил руки Маргарет, атмосфера вокруг нас изменилась. Редкие встречи, которые выпадали мне с Элеонор, стали пыткой. Она смотрела на меня так, будто я предал ее. Взгляд был полон такой ненависти, что мне становилось не по себе.

Эндрюс, надо отдать ему должное, вел себя уважительно. Но прежней дружбы между нами уже не было. Он стал холоднее, настороженнее. Однако, признаюсь, мне было все равно. Я был счастлив и думал только о Маргарет – о нашей предстоящей свадьбе, о том, что в конце лета она станет моей супругой. И в тот момент мне казалось, что ничто в мире не сможет разрушить это счастье.

Наша помолвка состоялась весной. Это был прекрасный день. Праздник устроили в Касл Мэл. Собралось множество гостей – родные, соседи, знакомые. Приехали гости из Эдинбурга и мои старые друзья из Лондона. Больше всего я рад был видеть Генри – моего дорогого