Зов Водяного - Ольга ХЕ
Природа ответила сразу. Ветер, тонко шуршавший вдоль стеблей ряски, затих и исчез, как если бы его кто-то взял двумя пальцами. Вода перестала колыхаться — нелепо, неправдоподобно: отражения перестали жить своей жизнью, стали зеркальными. Лягушки, уже собирающиеся на ночную перебранку, сдержали кваки и сели молчать. Выпь промолчал свой первый «бум», и тишина натянулась, как кожа на барабане.
Где-то ближе и ближе, чем можно, мелькнул шорох — не по поверхности; под ней. Как если б там, в глубине, у кого-то дрогнули мышцы. Арина не перестала петь. Наоборот — подняла звук чуть выше, так, чтобы он дрогнул на грани, и тут же опустила — как прикосновение, которое обещает и отступает.
— А-ри-на, — шепот пришел не извне, а изнутри, из того места, где голос отзывается костями. Он рассыпал ее имя по слогам и разложил его на поверхности, и болотная тишина приняла эти слоги, как соль — воду. — Ари... на...
Она не замолчала. Она сделала в песне паузу — короткую, острую, как вдох перед прыжком, — и ответила:
— Кто зовет? — и сама удивилась, сколько в ней тверди.
Вода дрогнула едва заметно — как будто улыбнулась. На мгновение прямо под бортом, в матово-черном зеркале, возникло лицо. Не ее. Слишком правильное, как у лунного отражения, редко нарушаемое ветром. Слишком темные глаза — не цвет, глубина. В них лежала ночь, как монета на дне, и свет далекой луны соскакивал с этой глубины так же, как соскакивает взгляд с чужой тайны. Лицо держалось под бортом неестественно долго — Арина успела бы испугаться, успела бы отпрянуть. Но не успела — не захотела. Она смотрела. Лицо погасло — утонуло, и на его месте пошла едва заметная рябь, как круг от камешка.
— Ты позвала меня, — шепот наполнил пространство между грудной костью и позвоночником. — Ты пела.
— Я пела — себе, — упрямо ответила она. — Чтобы не бояться. Не думай, что я звалa тебя. Я зову — свободу.
Тишина колыхнулась — то ли усмешкой, то ли одобрением.
— Свобода идет ко Мне, — спокойно сказал голос. — Все, что хочет быть свободным, приходит в воду. В ней нет замков, есть глубина. В ней нет ключей, есть тишина.
— В воде — сети, — парировала Арина. — И узлы.
— Узлы — ваши, — ответ был мягким, как пальцы, и в то же время отрезающим, как ледяной край. — Мои — течения.
Ей очень хотелось увидеть его — не отражение, не звук, — самого. Желание было острым, почти болезненным, но в нем не было полуночной покорности. Она прижала ладонь к бортовой доске, будто к ручке двери.
— Покажись, — сказала, не прося. — Если зовешь — выйди из тени. Не люблю тех, кто шепчет без лица.
Долго ничего не происходило — лишь туман, узкий, как шрам, перебирался с одного края омута на другой. Ива сгибала ветви, лист по листу, и этот шорох, казалось, был единственным звуком на всем белом свете. А потом — без всплеска — вода в середине круга стала темнеть, сгущаться, как молоко, которое перестали мешать. Она набрала в себя тень и лунный свет, свела их в один цвет. Арина не моргала. Из этой сгущенной середины поднялось — не тело, не силуэт; скорее намек на него: плечи, на которые падают тяжелые водороси; линия шеи, из которой в ночи вырастают тонкие деликатные мускулы; и — глаза. Те самые, слишком темные. Они не были злым провалом — скорее обещанием прохлады.
— Так лучше? — голос был уже не только в голове. Он был вокруг — в воде у борта, в мягком наплыве тумана, в листе, скользнувшем по ее руке. — Меня называют по-разному. Хозяин глуби. Царь-омут. Водяной. Ты можешь звать — как тебе удобней.
— Я буду звать тебя так, как захочу, — не плясала она вокруг имен — просто сказала. — И если уж ты явился — говори прямо. Зачем ты зовешь меня?
Он улыбнулся не губами — поверхностью воды. На ней, как укус, возник и тут же растекся лунный блик.
— Ты пришла туда, где поют. Ты поешь правильно. Мои воды любят такие голоса. Они — как первый лед: чистые, звонкие, острые. На них хочется встать.
— Я — не твоя, — ответила Арина. — Голос мой — мой. И ноги — мои. На них я стою сама.
Произнесла — и почувствовала, как кровь ударила сильнее; слова всегда отдавались ей телом. В глубине пошло едва слышимое биение — редкое, глухое. Она узнала этот ответ — сердце омута — и чужое сердце.
— Не моя, — согласился он без обиды. — Пока. — И вдруг — так легко, без усилия, будто это и не действие, — что-то холодное, влажно-прохладное коснулось ее шеи, сразу под ухом. Не ветер: у ветра нет такой внимательности. Не лист: лист не умеет выбирать. Прикосновение жило — осторожное, задержавшееся на миг, исследующее. Как губы. Как поцелуй, который узнает, где у тебя бьется кровь.
Арина вздохнула — коротко, непроизвольно. Вздох этот был не страхом, а удивлением своего же тела. По коже от шеи к плечам, от лопаток к ключицам побежали мурашки — мелкие, как семена маковые. Это было так неправдоподобно — и так действительно, что на секунду мир остался только в этом круге кожного жара и влажного холода.
— Не смей, — сказала она, но голос ее не сорвался, был низким, туго натянутым, как струна. — Не вздумай брать без моего слова. Я — живая. И я — не вещь.
Прикосновение исчезло — мгновенно, как вспугнутая рыбка. Но след его еще жил, как будто кожа сама держала память о нем.
— Ты не вещь, — согласился он спокойно. — И потому я не трогаю тебя руками. И потому у меня — миражи. Я учусь твоим границам. Ты скажи — что можно?
Арина горько усмехнулась — самой себе, своей внезапной дрожи, и — ему.
— Можно — слушать, —
