Друг семьи - Дин Кунц
Хотя ночь на крыше стояла тихая, выше, в небесах, текли ветра, и луна снова укуталась в облако.
— У каждого есть что-то важное, что он может отдать, — сказала я, — а у меня только и есть, что собирать посылки для солдат.
— Ты уже сделала больше всех, Адди. Может, не для военных нужд, но для всех нас в Брэмли-Холле.
— Очень мило с твоей стороны это говорить, и мне очень сладко это слышать.
Он посмотрел на меня глазами, в которых стояли звёзды.
— Это не просто красивые слова. Это правда. Никто из нас не был бы тем, кто он есть, если бы ты однажды не поднялась к нам на борт.
— На борт. «Брэм» и впрямь чем-то похож на океанский лайнер, правда? Большой прекрасный корабль, на котором каждый день немножко похож на праздник.
— И в 1934 году он однажды чуть не пошёл ко дну — если бы не ты.
Его слова на миг озадачили меня, а потом мне стало не по себе, когда я поняла, о чём он, должно быть, говорит. Прикинувшись непонимающей, чтобы не лгать впрямую, я сказала:
— Ах да. Тот день, когда я съела только свою долю пирожных шефа, а не половину всего, что он напёк.
Он протянул правую руку и взял мою левую.
— Герти и правда нечто, и она станет ещё чем-то куда более замечательным. Потому что ты дала ей этот шанс.
— Откуда ты об этом знаешь? То есть если тут вообще есть о чём знать, а я вовсе не говорю, что есть.
— Я и сам не знал до сентября этого года. Каждый сентябрь у меня есть один день, когда я приношу Линетт цветы из сада, и мы сидим и немного разговариваем.
— В годовщину того дня, когда её дочь умерла от гриппа.
— Об этом я тоже не знал до того дня, когда Симингтоны уехали и Виктория мне не рассказала, — в тот самый день, когда Линетт стала управляющей поместьем. Либби нет уже двадцать три года, но каждый год в этот день Линетт кажется, будто потеря случилась только вчера. Похоже, Герти очень напоминает ей Либби. По какой-то причине в этом году Линетт была более растроганной, чем обычно. Вспоминая Либби, она вдруг начала вспоминать и то, что Герти говорила и делала, — а потом внезапно заговорила о тебе и о том дне в больнице. Я знаю, что она поклялась хранить твою тайну, но я так рад, что она всё же открылась мне. Не вини её, Адди. Она сказала, что ты боялась, что если люди узнают о твоём даре, ты станешь уродцем вдвойне. У меня сердце едва не разорвалось, когда я это услышал. Ты не уродец вдвойне. Ты вообще не уродец. Ты одна из моих трёх сестёр, каждая из вас неповторима, а все трое — самые лучшие. Я обещаю хранить твою тайну, но только потому, что ты моя сестра и ты этого хочешь.
Не знаю, сколько времени я не могла заговорить. Он держал мою руку и ждал. Каким хорошим человеком он уже был в свои двадцать. Каким прекрасным морпехом он станет, посвятившим себя защите других. Наконец я обрела голос.
— Я не знаю, как это сделала, знаю только, что смогла. Я чувствовала себя не столько причиной, сколько орудием, через которое действовала какая-то иная сила. Тогда было несколько важных причин хранить всё в тайне. Семь лет спустя единственная из них, которая по-прежнему так же важна, — это Герти. Я не хочу, чтобы она знала, что ещё полчаса — и она умерла бы. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя мне чем-то обязанной. Я хочу, чтобы она отпускала в мой адрес свои нахальные замечания, от которых мне смешно. Когда я что-нибудь советую насчёт её рассказов, я не хочу, чтобы она принимала мой совет только потому, что видит во мне что-то вроде святого Аддиэла. Я хочу, чтобы ей было легко сказать: «Да ну тебя, Максвелл Перкинс, иди лучше дальше губить редактурой тексты своего мальчика Хемингуэя». Ты понимаешь, Гарри?
— Да. Конечно. Мои уста запечатаны, но в обмен на то, что я веду себя куда осмотрительнее, чем мне свойственно, можно мне попросить — всего один раз, после всех этих лет, если тебе не будет слишком неприятно, — можно мне подержать тебя за руку без перчатки между нами?
— Это будет неприятно, — предупредила я.
— В детстве я иногда держал за руку свою учительницу, мисс Имоджин Блэкторн, — ты, наверное, её помнишь. Хотя потом выяснилось, что она поклонница евгеники и вообще премерзкая особа, я как-то выжил. С твоей стороны самонадеянно думать, будто ты могла бы быть хоть на пять процентов настолько же отвратительной, как она.
— Мисс Блэкторн не была звездой Музея диковин. Ради тебя, дорогой брат, слово уродец я отправлю ко дну. Но нельзя же закрывать глаза на то, что много лет меня смело представляли публике как «человеческую диковину», и никто никогда не обвинял Капитана в ложной рекламе.
Я сняла перчатку, рассчитывая на тусклый лунный свет, который мог смягчить не столько прикосновение, сколько зрительное впечатление. Он снова взял мою руку, подержал её и сказал:
— Ну, пока что я выжил.
Мы просидели там ещё больше часа, и каждому из нас многое хотелось сказать до того, как утром Франклин и Лоретта повезут его в призывной центр. Иногда, в зависимости от того, о чём мы говорили, мы сжимали друг друга крепче, чем в другие минуты, но ни разу он не отдёрнул руку от моего прикосновения. Когда пришло время идти к себе и собирать то немногое, что ему разрешалось взять в учебный центр в Сан-Диего, он поцеловал мою руку и отпустил её.
Пока я снова вталкивала пальцы в перчатку, Гарри сказал:
— Ты и вправду человеческая диковина, сестрёнка, но только по одной причине. Ты куда человечнее и гуманнее девяноста пяти процентов всего рода людского.
Той ночью я спала, но беспокойно. А утром Гарри уже уехал в призывной центр в Лос-Анджелесе.
Глава сорок первая
В те первые месяцы обеих войн — одной в далёком Тихом океане, другой в Европе, — каждый день
