Друг семьи - Дин Кунц
Время от времени кто-нибудь из Союза трезвости или Антисалунной лиги подавал жалобу властям. Им отвечали, что швейная фабрика переоборудована в студию звукозаписи и помещение для репетиций больших оркестров — совершенно законное предприятие.
Если же сомневающиеся не удовлетворялись этим объяснением, они могли обнаружить, что в их дома больше не подаются вода и электричество. Это неизменно оказывалось ошибкой в счетах, и, к величайшему сожалению, проходило две недели, а то и больше, прежде чем недоразумение удавалось исправить. Судьба с впечатляющей изобретательностью вмешивалась в жизни жалобщиков, насылая на них всевозможные бедствия, пока те сами не убеждали себя, что старая швейная фабрика и впрямь была переоборудована в студию звукозаписи.
В субботу, 6 сентября, на вторую ночь своего пребывания в Сан-Диего, Франклин и Лоретта отправились в «Блю Муд» ради стейка, превосходного вина и сбора материала. За минувшее десятилетие это был не первый спикизи, который они посетили. Однако в высших кругах «Блю Муд» пользовался особой славой благодаря своему изяществу, тонкой кухне и фривольной эстрадной программе, а значит, именно здесь два кинематографиста с наибольшей вероятностью могли найти яркий материал для будущего фильма.
Метрдотель щеголял в смокинге, а каждый официант был в чёрных брюках и белой сорочке. Музыканты оркестра, превосходные исполнители, были одеты одинаково: чёрные брюки, светло-голубые спортивные пиджаки и чёрные галстуки. Там выступал комик, строивший номер на скабрёзностях. Там были две роскошные хористки, блиставшие в костюмах из блёсток и перьев; они делили сцену с балагуром и служили ему подыгрышем, и обе были с обнажённой грудью.
Франклин и Лоретта были людьми светскими. Ни похабный комик, ни полуголые красавицы их не шокировали. Но к чему-то вроде меня они готовы не были — как и к тому унижению, которому меня там подвергали, — как и к смеху и аплодисментам, которыми прочие двести богато одетых посетителей встречали каждое оскорбление, какое мне приходилось терпеть.
Глава пятая
Лоретта кипела от ярости, но голос у неё был ледяной. Чтобы подчеркнуть свои слова, она раз за разом тыкала Капитану в грудь указательным пальцем.
— Никто не имеет права покупать другого человека. У вас нет — ни у кого нет — права заставлять ребёнка проходить через такую пытку, как этот ваш мерзкий, так называемый сценический номер, терпеть это хотя бы раз, не говоря уже о том, чтобы снова и снова.
Обычное капитаново бахвальство и напор сдулись, как проколотая шина. Он отступал от Лоретты, пока не упёрся в стену.
— У меня есть бумаги. Бумаги, подписанные её матерью. Бумаги об удочерении, утверждённые судом. — Он выпрямился, изображая праведное негодование. — Если вы сейчас же не уберётесь отсюда, я вызову полицию.
— Вызовете? — сказала Лоретта. — Мне теперь называть вас «ваше королевское высочество»? Или «ваше величество»? Ну что ж, давайте, вызывайте полицию. Вы думаете, они ворвутся в спикизи, учитывая, то за то, чтобы делать вид, будто его не существует, им и платят? А если и ворвутся, то после облавы руководство заведения просто переломает вам ноги или, может, пустит пулю в голову?
До сих пор Капитан смотрел на мир как на планету простачков — жертв, которых только и надо, что водить за нос. Эта пара, вторгшаяся в его владения, не была ни деревенщиной, ни доверчивыми светскими ротозеями. Их нельзя было запугать угрозами, подавить напыщенным видом или завалить лавиной слов. Капитан вдруг понял, что обычные его финты и широкие жесты тут не сработают. Привычное высокое мнение о себе потекло, как сценический грим под слишком жаркими лампами, и наружу проступило что-то от мальчишки, которым он когда-то был. Круглое лицо налилось обиженной злобой, и впервые на моей памяти он заблестел от пота. В глазах стояли и ярость, и растерянность, и страх. Так выглядит трудный ребёнок, когда сам себя заводит до истерики. Нижняя губа у него задрожала. Он сжал правую руку в кулак.
Франклин оттеснил Лоретту плечом и схватил этого несостоявшегося нападающего за запястье — чуть ниже кулака. Другой рукой он стиснул Капитану горло и так вжал его в стену, что вечно бледное лицо моего хозяина налилось приятным для меня оттенком красного.
— Успокойтесь, Фарнам. Не глупите. Всё кончено. Вы сами это знаете. Нам не нужно смотреть ваши бумаги. Ни один суд не позволил бы человеку, не состоящему в родстве, — карнавальному зазывале или кем вы там себя числите — удочерить ребёнка с таким недугом, как у этой девочки, и выставлять её напоказ.
— Вы ни черта не понимаете, на что судья пойдёт за деньги, — заявил Капитан, брызжа слюной. — Такие, как вы, ни черта не понимают.
Время от времени оркестр проигрывал несколько тактов, поддерживая то, что Бадди Бимер творил на сцене. Музыка доносилась будто издалека, из другого мира.
Гнев Франклина не делал его голос острым, как у жены. Он говорил тоном прокурора, спокойно раскладывающего перед судом дело против обвиняемого.
— Даже если какой-нибудь бессердечный и продажный судья и вправду настолько низок, что продастся такой мелкой швали, как вы, это всё равно не осталось бы в открытых документах. Значит, речь идёт о похищении ребёнка. За такое вас отправят на электрический стул, Фарнам. Но если вы умны, до суда дело не дойдёт. Как бы нам ни хотелось увидеть вас за решёткой, мы не можем допустить, чтобы фотографиями этой девочки пестрели таблоиды и чтобы тупорылые читатели этих помоечных листков таращились на неё и получали свой грязный маленький кайф.
Капитан был уверен в моей зависимости от него и в том, что я не осмелюсь рискнуть, попытавшись устроить свою жизнь иначе и лучше, чем он мне её устроил. Он мог бы попробовать оторвать руку Франклина от своего горла, но не сделал этого. Возможно, боялся, что не сумеет. Он попытался стряхнуть Франклина с презрительной ухмылкой и балаганной бравадой.
— Вы увидели Алиду на сцене на несколько минут и решили, что всё про неё знаете. Вот честное слово, вы меня прямо в ярость приводите — вы, заносчивые задаваки, вы, снобы. Чёрный вторник вас не задел, миллионы без работы, а худшее ещё впереди, а вы скользите мимо всего этого, будто вас не касается, и потому думаете, что знаете всё на свете. Так вот, вы ничего не знаете об этой девочке. Она получает своё предназначение и смысл жизни от сцены.
