Друг семьи - Дин Кунц

class="p">Как и многие ему подобные, выступавший в тот год в «Блю Муд» стендап-комик Бадди Бимер специализировался на вульгарных, сальных шутках — как раз под ту публику, которая заранее отупляла себя весёлой водичкой. Круглотелый, как Оливер Харди, с усиками Чарли Чаплина, в костюме в крупную клетку, словно прямиком из водевиля, и в шляпе, слишком маленькой для его головы, Бадди был похож на карикатуру не меньше, чем на комика. В первый вечер, когда он выскочил до официального представления и фанфар, он пересёк сцену, промокая глаза платком, будто мой вид вызвал в нём такую жалость, что слёз он уже сдержать не мог. Он опустился на одно колено рядом с моим креслом и задал несколько вопросов, какие и правда мог бы задать человек искренне сострадательный, однако манера у него была столь масляно-слащавая, а голос столь приторно участливый, что сразу становилось ясно: для него я всего лишь потеха. Лжесострадание быстро переросло в наглость и издёвку. Как бы я ему ни отвечала — серьёзно, колкостью или каменным молчанием, — у него всегда находился ответ, грубый, но вместе с тем смешной. Бессердечный мерзавец, а соображал быстро — этого у него не отнимешь. Поначалу публика отвечала приглушённым, нервным смешком. Возможно, люди полагали, что всё это — часть нашего номера и давно отрепетировано, потому что вскоре отбросили оставшиеся у них сомнения и стали награждать комика громким смехом, а порой и аплодисментами. Когда он спросил, почему на мне одни трусики, а в остальном я голая, я поняла, что мы опускаемся на ту глубину, куда комики в других клубах не смели нырять. Бадди хотел, чтобы я сняла трусики, чтобы, как он выразился, «мы увидели, о чём там толкуют все парни на Марсе». Всю жизнь на меня громоздили одно унижение за другим, но только в тот миг в «Блю Муд» я почувствовала, что могу сломаться под их общей тяжестью.

Всякий раз, когда комик врывался в конец нашего номера и задерживал меня на сцене ещё на пять минут, капитан Фарнам это только приветствовал. За редчайшими исключениями, публика реагировала с восторгом, а довольные посетители означали довольного управляющего клубом. И кем же я была, в конце концов, если не дрессированной собакой, выступающей на потеху, и чего ещё может ждать собака, кроме еды и сухого тёплого места для сна?

В тот вечер, между первым представлением и вторым, я задумала выставить Бадди Бимера дураком и задирой. Я была уверена, что он снова влезет на сцену и повторит те вопросы и реплики, которые вызвали самый громкий смех в первый раз. Я заготовила ответные выпады остроумнее всего, что он произносил до этого. Впервые в жизни я с нетерпением ждала, когда меня снова выставят напоказ перед толпой охотников до выпивки.

Но всё вышло совсем не так, как я рассчитывала. Комик оказался куда быстрей умом, чем показал в нашей первой стычке. Как я и надеялась, мои заученные реплики вызвали смех уже на его счёт, однако его ответные выпады были смешнее. К моему досадному изумлению, публика решила, что наши перепалки так же прописаны по сценарию, как разговор между мной и Капитаном, и что на несколько минут мы с шутом превратились в комедийный дуэт.

Я не знала, как смогу выдержать ещё восемь выступлений в «Блю Муд», пока Бадди Бимер будет следить за мной из кулис, словно вампир, питающийся не кровью, а душевными и умственными силами своих жертв.

Чем бы я ни была когда-то, чем бы ни стала в годы после того испытания 1930 года, чем бы ещё ни стала теперь, когда пишу эти строки, — пророком я не была и не буду никогда. Будущее не раскрывается передо мной в хрустальном шаре, и я не умею читать язык линий ни на своих ладонях, ни на ваших. Я смею надеяться, что знаю своё последнее предназначение — когда это тело увянет и я поднимусь из него, — но годы, лежащие передо мной в этом мире, остаются тайной, которой я могу лишь дивиться, но никогда не смогу разгадать, пока стрелки часов несут меня вперёд день за днём.

Днём 6 сентября 1930 года, устроившись в запятнанном кресле в убогом номере мотеля, я пыталась оставить позади своё время, своё место и свои тревоги, погрузившись в Англию девятнадцатого века из «Ярмарки тщеславия» Теккерея. Когда я читаю, сцены романа всегда встают у меня перед глазами живо, в полном цвете и объёме. Но на этот раз, к моему ужасу, Бадди Бимер то и дело врывался в повествование, столь же нелепо и не к месту, как пещерный человек. Он являлся то членом семейства Кроули, то одним из их слуг, то заехавшим в гости приятелем — и всякий раз с гнусной улыбкой, разодетый в клетчатый костюм и слишком маленькую шляпу.

В конце концов мне пришлось отложить «Ярмарку тщеславия» и собраться с духом перед первым вечерним выходом на сцену в «Блю Муд».

Глава третья

Во второй вечер нашего ангажемента в «Блю Муд» Бадди Бимер прервал наш номер раньше, чем накануне. На этот раз его сопровождали две полуголые танцовщицы. Прежде они присоединялись к Бадди лишь после того, как мы с Капитаном уходили со сцены. Комик вился вокруг этих красоток, как пёс во время течки. Он снял шляпу и прикрыл ею пах, притворяясь, будто у него столь явная эрекция, что ему самому неловко, — а затем повернулся ко мне. Начал он в сточной канаве и быстро скатился в сливную трубу, круто уходившую в нравственную тьму.

После всех этих лет яснее всего я помню не какие-то отдельные тухлые шутки, которые он отпускал, и не подлость человека, который их отпускал. До сих пор меня преследует хриплый хохот, которым публика его вознаградила, — беспощадный хохот, созревший из презрения к тем, кто, как я, был слаб и менее щедро одарён природой, чем завсегдатаи «Блю Муд» во всём своём великолепии. Надменный смех, рождённый тщеславием и невежеством, не менее страшен, чем визг и крики разъярённой толпы с факелами и вилами.

Возможно, именно тот вечер в конце концов излечил меня от заблуждения, будто их равнодушие к моему унижению было в значительной мере следствием чрезмерно выпитого алкоголя. Верить, что человеческая совесть способна гарантировать устойчивое и достойное общество, — это всё равно что поддаваться иллюзии, будто дуга вселенной изгибается к справедливости. Вселенная, вечно расширяясь во все стороны, никакой дуги