Русалочье солнце - Рина Солнцева
– Зачем ты меня искал? – прошептала русалка, глазоньки блестят, как звёздочки.
– Спросить тебя хотел, – молвил Данила, – не Дарья ли ты. А теперь уж знаю, что она. Нельзя без имени жить. Говорила ты мне, что нет у тебя имени, смыла его вода речная. Коль забыла ты его, так я решил тебе и напомнить. Дал себе зарок, что найду я семью твою из жизни человеческой, скажу им, чтоб не искали тебя боле, не тревожились: стала ты девой речной, не вернуть уже. Новая у тебя жизнь.
– Да недолго мне жить осталось, Данилушка, хоть с именем, хоть без него, – всхлипнула Дарья, отвернув личико. – Не могу я из избы выйти.
– А что, не можешь ты остаться с матерью навечно? Хоть река тебе, хоть изба деревенская, не всё ли равно? Хочешь, из колодца воду таскать тебе стану, сядь в корыто, лучше реки будет, – улыбнулся Данила, да только внутри кошки скреблись. – Зато станешь с матерью жить, а не с Водяным. А я другом твоим стану, ни на шаг не буду от тебя отходить.
– Коль не попаду до конца седмицы в реку, умру я, туманом стану. А душа моя во аде навсегда останется. Сказывали мне то другие русалки, видели они, как сестрицы умирают: только первые рассветные лучи русалочьего тела касаются, бледнеет оно, прозрачным становится. И делается русалка туманом, плывёт вверх. Коль русалка в реке умрёт, так илом станет, а коль на земле – быть ей дымкой. И не отмолить никому больше её душу, не видать ей избавления. Рассеется тот туман, ничего от тебя не останется.
И тут страшно стало Даниле, даже представить боязно, что и с Дарьюшкой такое случиться может. Не для того искал он её, с ног сбился, чтоб смерть её увидеть. Русалки дольше живут, чем люди, а то, может, и вовсе бессмертны, кто их знает. Не должна она погибнуть, жить она должна. Пусть и навья её жизнь, пусть и нежитью девица стала.
– Коль провела тебя сюда Акулина, так была твоя русалочья дорога открыта. С чего бы ей закрыться?
– Того я не ведаю, да чувствую, что не пускает что-то меня, не даёт выйти. Сказывала мне русалка старшая, она давно уж на дне, что приводили её родичи в дом родной, да и уводили обратно, не было заслона, который бы не пускал её. Свободно она ушла, сестрица её в дом привела и сама за руку вывела. А мне заслон невидимый не даёт через порог ступить. И в окно пробовала я уж выйти, и там заслон тот же есть, все пути мне закрыты.
– А можешь ли ты сестриц своих русалочьих к себе позвать? Пусть бы пришли ночью, вдруг помогли бы чем? Любят ведь они тебя, сами ищут по всему лесу, грустят по тебе.
– Не могу я позвать их, уж пыталась, – молвила Дарьюшка, печально головушкой качнула. – Да не слышат они меня. Нас в деревню лишь дорога крови привести может – нашей родной али чужой. Родная кровь нас к избе родимой ведёт аль на место, где родичи наши живут, ежели сменили избу. А чужая кровь нас ведёт, когда являемся мы к тому, что убийца наш. И к нему приходить мы можем, дар то нам великий.
Задумался Данила, перевёл пристальный взгляд на вдовицу:
– Может то потому, что не хочет Акулина с тобой разлучаться? Отпускает тебя да без материнского навета, сердце её хочет удержать тебя, вот и не получается у тебя через порог ступить. Может если б искренне желала, чтоб ушла ты навеки, так и исчез бы тот заслон. Любовь материнская поди выставила его, от того и нет тебе пути.
– Да что я, враг дитя своему, что ли? – запричитала Акулина. – Нет, пусть возвращается, пусть живёт там, где место её. Повидалась я с ней, спокойна моя душенька, знаю я, где Дарьюшка моя теперь живёт. С чистым сердцем отпускала, да не ушла она. Я уж и один раз её провести пробовала, и второй под самое утро: нет толку, застывает она на пороге.
– Ох, думать тут надо, думать, – Данила покачал головой, сжал кулаки. – Пробуй, вдова, и в эту ночь дочку вывести. Коль не выйдет – пойду завтра к Лукерье. Не скажет по-доброму, как русалке из избы уйти да в реку вернуться, стану по-злому с ней говорить. Ничем не поступлюсь, да только должен узнать я, что тут сделать можно. Пусть только попробует змеица подколодная соврать, пусть только скроет правду. Всё у неё выведаю, всё прознаю.
– Спасибо тебе, Данилушка, – прошептала Дарья, ресницы влажные опустила. – Если выберусь, век тебя помнить буду.
– И на том спасибо, – улыбнулся Данила.
Как увёл Данила Акулину из ведьминой избы, заметалась Лукерья из угла в угол. Сыпала проклятьями, ругалась, на чём свет стоит, запустила в стену огарком свечи зелёной, что под руку попался. Чуть было не бросилась склянки свои да горшки колотить, да вспомнила вовремя, что уж побеги папоротника да цвет бессребреницы поздно запасать, а настойку из костей летучей мыши так вообще три луны готовить. Побьёшь своё добро со злобы, а потом над черепками только рыдать останется. А колдовать надобно, какая же она будет ведьма, коль запасов колдовских нет? И без того уж глупостей сколько от любви своей неразумной натворила, вот уж правду говорят, любящая баба тупей сороки! Уж и за это Сам не погладит по голове. Вредить стоит по-крупному, а мелкие пакости – это ерунда. Всё б обернулось по-другому, если б не понадеялась она на авось, дала б вдове незаколдованную свечу, сказала б взять неосвящённую соль. Да кто ж знал, что удастся ей русалку привести, а русалка та любовью Данилкиной окажется? Вот уж тесен мир, вот уж где не разгуляться.
Села на лавку, думать стала. Хлебнула отвару собачьей крапивы, стало легче дышать. От ярости толку мало, коль впустую она пропадает, лишь сердцу придаёт.
Лучше выместить злобу свою на ком-то другом. Не на Даниле или Любаше – Данилка ещё явится, дайте только срок, придёт, будет вымаливать у неё тайну, как помочь русалке ненаглядной, да только не скажет ничего Лукерья, как пить дать. А может, и скажет, если только молодец согласится в полюбовники пойти и к русалке на реку больше не ходить, тогда-то будет его Лукерья отварами приворотными поить, тогда-то они подействуют. И пусть только попробует её
