Русалочье солнце - Рина Солнцева
– А коль стану? Как колдуном стать?
– Это, Данилушка, не то, что мельником стать или гончаром. Тут знания нужны страшные, навыки жуткие, дела нужно творить злые. Коль ступишь на эту дороженьку, с неё уже не воротиться. Будут от тебя требовать деяний кровавых, что людям боль приносят. Готов ли ты людям горести причинять? Для того сильный дух должен быть да злоба на мир людской.
Вскинул взгляд Данила, пристально на Лукерью посмотрел:
– Так вот ты, например, не вредишь люду, а помогаешь. Травки собираешь, кровь останавливаешь, детей вон лечишь. Соседкин сын хвастался мне вчерась, что из младшого его брата ты волос живой вытащила, спасла ребятёнка. Разве зло то? Ты добрая, Лукерья, с меня и копейки не взяла, хоть и не останусь я в долгу перед тобой, как разузнаю, куда ещё может русалка из леса пропасть.
Заюлила Лукерья, залукавила:
– Так я сильной ведьмой и не считаюсь, так, мелкая я. Мне в колдовскую знать не выбиться, пока не начну вредить людям. Посему и не ведаю многого, не умею того, что другие. Про русалок вот не знаю ничего. Знания тайные просто так нам не даются, их надо заслужить своей преданностью да людской кровью.
Вздохнул тяжело Данила, опечалился:
– И на том спасибо, что хоть как-то помогла. Если б не ты, так мне б только в омут головой осталось. А так, с подмогой твоей, хоть какая-то надежда, да тлеется.
– Пошто вещи такое страшные говоришь, какой ещё омут? Упырём сделаться хочешь али утопцем? Жить тебе ещё да жить. Скажи вот мне только, зачем тебе русалки-то нужны? Что ты о них узнать хочешь?
Только уж собрался было Данила рот открыть да рассказать ведьме о своей знакомице с излучины, что пропала внезапно, и ни русалки, ни леший и следа её не нашли, как раздался стук в Лукерьины ворота, громкий, настырный.
– Уж кого там черти принесли так не вовремя? – злобно проворчала Лукерья, выходя на двор. – Ну да ничего, шугану сейчас.
Но только открыла ведьма ворота, едва успела отшатнуться.
– Впусти меня, окаянная, говорить с тобой буду! Что ты наделала, что ты натворила?
В воротах стояла Акулина и трясла кулаками, едва не рыдая. Двинулась на ведьму, та аж отступила, оторопев. Страшен был вдовицын вид: волосы у неё всклокочены, как у бесноватой, глаза горят, слезами налились, опухли, платок с плеч сполз. Будто не спала вдовица целую седмицу, лишь плакала да волосы седые свои рвала. Гневно смотрела Акулина на ведьму, словно кошка разъярённая, что котёнка от собак защищает.
«Ох и не вовремя тебя нелёгкая принесла, чтоб тебе пусто было», – подумала Лукерья и уж собралась было выпроводить вдову за ворота, солгав, что занята, но только не тут-то было. Завопила Акулина, запричитала:
– Почему не сказала мне? Почему не предупредила, твоя то вина, твоя! Знала я, нельзя бесовке доверять, лишь зло она творить может.
Раскрыла было ведьма рот, дескать, нет моей вины, что свершилось – всё вдова сама виновата, пусть теперь и ступает на все стороны. Чем могла, так помогла, а коль голова у Акулины дырявая, не смогла она запомнить, что да как делать верно, то уж не ведьмино дело. Но тут со стороны крыльца раздался скрип, Данила вышел на двор:
– Кто тут голосит у тебя, Лукерья?
Только увидев Акулину, Данила изменился в лице, насторожился.
– Чего женщину бедную на порог не пускаешь? Видишь, беда у неё, подмога ей нужна.
Подошёл парень поближе, руки на груди сложил, сморит вопросительно то на ведьму, то на вдову. Как есть, прознает о ведьмином грехе, прознает, голубчик! Сейчас бы увести его под руку в избу да приласкать, чтоб забыл он и русалку свою мёртвую, и Акулину рыдающую, и сестрицу-невеличку. Да теперь уж не уведёшь, зачем только ворота отпёрла?
А Акулина уж к Даниле бросилась, схватила за руку могучую, в глаза с надеждой смотрит:
– Нужна подмога, молодец, ох, как нужна. Знаю я тебя, помню, приходил ты ко мне, всё про дочь мою расспрашивал. Так знай, в беде моя дочка, а во всём ведьма виновата! Остаётся мне только слёзы горькие лить, в лицо дорогое её смотреть, а ничем ей помочь не могу. Самая то страшная мука для матери!
Не поверил ушам своим Данила, да как же так? Думал он, что Акулинина дочь русалкой стала, а оказалось, дома её Дарья, с матерью. Значит, Данилина русалка не может быть её дочерью, значит… Да только тут и вспомнил парень, что пропала вдовицина дочка, считают её уж давно мёртвой. А коль вернулась пропажа, так почему никто в деревне того не знает? Уж покровские сплетницы бы разнесли по всем околицам, что вернулась Дарья в избу родную, мать утешила, да и сама вдова бы того скрывать не стала.
– Расскажи-ка всё по порядку, ничего не утаивай. Твоя дочь ведь по осени пропала, ушла не то в лес, не то в поле, не явилась до сих пор. А теперь ты говоришь, что с тобой она, да как так быть может?
– Она мне помогла, надоумила, – Акулина ткнула пальцем в Лукерью, а у той глаза забегали, покраснела ведьма, как цвет маков. – Да лучше бы не помогала! Коли сказала бы, как всё будет, так ни за что я на то бы не решилась! А она, небось, подстроила всё так, чтоб вышло злое великое, чтоб мне больно от того стало да дочери моей.
– Коли бы выполняла всё так, как я сказывала, тогда всё гладко бы и прошло. А коли меня не послушалась, перепутала что, так то уж не моя вина, – молвила Лукерья, да только голос её медовый сорвался, ядом наполнился. Зыркнула ведьма злобно, двинулась к вдове, будто хотела её за ворота вытолкнуть, но не позволил того Данила, встал между Лукерьей и Акулиной. Да и сам теперь стал с подозрением на неё посматривать, будто поверил вдовице, стал уж на её сторону. Вот только этого не хватало!
– Кто б виноват не был, всё равно помочь нужно. Сказывай, Акулина, что с дочерью твоей сталось? Пошто ругаешь Лукерью?
– Да что ж мы на улице-то стоим, в избу что ли пройдём, а то всех соседей переполошим, и мне с того добра и не будет, и вам обоим, – Лукерья скользнула взглядом по соседскому дому, что пусть стоял и
