Я умру маленькой дурой? - Ксения Наймушина
Городская отличница, пианистка с новеньким цифровиком в тонкой ладони. Я и лопату-то в руках не держала – не то что топор. Я поправила лямку белого сарафана и, конечно, ничего не поняла.
* * *
«Твой выбор, твой выбор». Я проводила в деревне по месяцу, а то и три в год, но каждый раз удивлялась местной жизни, как в первый. Ворчала в ответ на призывы деревенских быть осторожнее и не провоцировать смерть. Какая смерть, когда тебе шестнадцать? Я шла за баню и фыркала себе под нос, мысленно продолжая свой дневной диалог с ба.
Вон как было хорошо, когда они ещё не впихивали в меня эти страхи и истории. Когда я думала лишь о том, чтобы на берёзу повыше забраться, подружиться с девчонкой из соседнего дома, чёрную смородину размером с полпальца найти и маме показать. Не хотела я думать, что кто-то по соседству – собака или человек – может умереть в любую секунду. А местные перетирали это каждый день – в очереди за молоком или при встрече у колодца.
Я разглядела хвост. На мосточках его не было – лежал уже в траве, почти у самой канавы. Сердце снова бухнуло: жуть. Отвращение разрасталось от живота к пяткам и макушке.
– Она мёртвая, она мёртвая, она мёртвая, – проговаривала я шёпотом.
Головы нигде не было – видимо, утащили вороны. А тельце не смогли. Бабушка обычно здесь их и подкармливала. Им всё равно: прокисшее жарко́е, засохший хлеб или змеиная башка к обеду.
Я достала цифровик и сделала фото чёрного хвоста на фоне зелёной травы. Получилось, будто гадюка ускользала из кадра. Идеально. Зарисовки из дикой Карелии, как я и хотела. Только убрать бы её. Нехорошо. Не хватало, чтобы другие змеи приползли на запах. Я схватила с земли палку и подтолкнула, морщась, чёрное тельце в канавку. Огляделась по сторонам и заметила папу.
Он сидел недалеко от бани, прямо на дороге, которая вела к реке. Сидел с банкой пива. Я решила, что он прятался от бабушки, – слышала, как она бурчала, когда углядела банки в холодильнике.
Папа меня не видел. Сгорбился и будто бы упёрся в банку. Вот кого надо было отправить к бабушке на разговоры про ответственность за свою жизнь.
– Пап.
– Блин, Варь, напугала. Ты на речку?
– Не, я так. Пап, помнишь, мимо меня проплыла змея, когда я была маленькая?
– Когда была маленькая? А сейчас что, больно взрослая? Сегодня так визжала, будто тебе и пяти не дашь. – Он засмеялся. Мне было обидно.
– Пап, ну помнишь, змея мимо меня плыла?
– Это когда такое было?
– Ну раз я помню, наверное, мне было года четыре. Может, и пять. Я как увидела эту гадюку сегодня, сразу вспомнила какие-то картинки. Много народу в воде: тётки твои, дядьки, друзья ваши с мамой, дети. И все с воплями побежали на берег, а меня никто не подхватил. Мне уже с берега крикнули, чтобы я не двигалась. Я стояла по пояс в воде. Одна. А мимо скользил этот кнутик.
– Не было такого.
– Ну картинки-то я эти откуда взяла?
– Ты у нас всегда была фантазёркой.
– Это похвала или как обычно?
– Варь, ну не было такого.
– Ладно, хорошо.
– Ты чего хотела? – Он наконец поднял на меня глаза.
– Да я просто хвост змеиный щёлкнула на память. И тебя услышала. Глянешь? Красиво вышло.
Он посмотрел на дисплей цифровика и почти сразу стал тыкать на «стрелочку», чтобы поглядеть, чего ещё я успела заснять. Небо, небо, небо, трава, шмель, бабочка, ещё бабочка, ржавый гвоздь в заборе, снова небо. Он поднял брови, отвернулся и сделал глоток.
– Хорошую игрушку мы тебе подарили, Варь. Только ценность-то тут в чём? В том, что ты теперь не забудешь, как выглядит лето?
– Ну…
– Ерунда. Раньше вон едешь в отпуск – возьмёшь с собой катушку «Кодака» по двадцать четыре кадра и щёлкаешь самое важное: встречи, людей. За каждым кадром – история. А тут у тебя чего?
– Ну за змеёй ведь есть история. И ещё будут, у меня-то тут не двадцать четыре кадра. Есть где разгуляться.
– Ох, бестолковые. Вам всё есть где разгуляться. У вас во всём запас – кадров, времени. И ничего-то вы не цените.
– А ты что-то ценишь?
Папа в ответ затрещал алюминиевой «нольпяшкой», чуть сдавливая стенки. Самое время валить. Я развернулась и поплелась в дом. Он окрикнул:
– Бабушке только не треплись, что я тут…
Ха, сколько бы я бабушке ни трепала, она всё равно будет на его стороне: он у неё самый обласканный. А то, что выпивает, так якобы знает, что делает. Даже если за руль потом сядет, даже если меня посадит на соседнее сиденье, даже если мама станет кричать: «Не пущу!» и «Только через мой труп!» У бабушки всё одно: «Отстань, он знает, как жить. Неужто он своего родного ребёнка не сбережёт?» И даже когда мы улетим в кювет на повороте, скажет: «Живы-здоровы, и хорошо. А машина – это всего лишь железяка».
Поток воспоминаний рассеялся по ветру – зашуршал лёгкими металлическими пивными банками: пару лет назад бабушка начала надевать их на зубья забора по периметру. Мол, звук ветра по алюминию отпугивал птиц. Шуршало уже повсюду – банок было за сотку. Все от папы Миши. Я глубоко вздохнула и снова повернулась в его сторону.
– Пап, может, поменьше… пить? – А вот это я точно ляпнула зря.
– Чего? А что тебе известно о жажде после целого дня на солнце с топором в руках?
– Ничего не известно. Ладно, пойду маме позвоню.
– Твоей маме сейчас не до нас, Варь. Иди книжки лучше почитай – у бабушки наверняка что-то найдётся по твоему списку для колледжа.
Я пошла в дом. В мою сторону полетела горсть мелких камешков. Хорошо, что уже не слов. Терпеть не могла, когда он огрызался. Терпеть не могла его всего. И не понимала, отчего это человек с бутылкой пива и на грани развода мог разбираться в жизни лучше, чем я.
Дядя Гена, смертник и утопленницы
Рассвело в 3:10. Солнце постепенно заливало комнату светом, будильник шуршал секундной стрелкой – я вертелась, пытаясь спрятаться от свечения и не
