Домой в потёмках - Дин Кунц
Однако автор, его редактор, издатель и вечно нервничающие люди из маркетингового отдела прекрасно знают, что исследования, проведённые крупными университетами (опять они), показывают: от 39 до 57 процентов современных читателей, ведущих занятый образ жизни, пусть и непонятно ради чего, заметно менее терпеливы к подробностям о персонажах, чем читатели времён Чарльза Диккенса или, если уж на то пошло, времён Германа Воука. Поэтому были разработаны стратегии, позволяющие удерживать внимание всех читателей, и терпеливых, и нетерпеливых. Одна из таких стратегий — по возможности делить длинные главы на две более короткие, чтобы отвлекать читателя от объёма сведений о персонажах и поддерживать иллюзию головокружительного напряжения. Именно поэтому материал этой главы был перенесён из третьей главы, где он находился в первом черновике.
Читатели могут не сомневаться, что Ребекка, Бобби и Спенсер вскоре прибудут в Мейпл-Гроув и что, после того как они соберутся у постели Эрни, это повествование понесётся вперёд через залихватскую череду захватывающих и ужасающих событий, которые, возможно, оставят вас без дыхания, если вы не питались как надо и не занимались физкультурой в соответствии с советами фанатиков из Национальных институтов здравоохранения.
Итак, Спенсер Трудав в своём чёрном наряде, в чёрной шляпе-поркпай с заломленными полями и с перламутровыми пуговицами на рубашке вёл свой внедорожник через необъятную, тоскливую скуку центральных штатов. Раньше он сказал Бобби, что чувствует себя так, будто едет на одноколёсном велосипеде по канату над бездной. Именно так он себя и чувствовал — отчасти потому, что боялся за жизнь своего друга Эрни, а отчасти потому, что всегда чувствовал себя так во время и сразу после разговора с Бриттой.
Больше всего его выводила из равновесия в этой женщине её уверенность, что любое её мнение — чистая правда, попадающая точно в цель, а всякий её поступок — единственно возможный для любого честного, здравомыслящего человека. Сам же Спенсер никогда не был уверен в собственных мыслях ни по какому поводу, а совершив какой-нибудь поступок, подозревал, что мог бы сделать с десяток других вещей, куда более уместных и человечных.
Он даже не знал, почему стал художником. В шесть лет, когда мир казался огромным, Спенсер рассчитывал стать исследователем, открыть новый громадный континент и назвать на нём все штаты и города — Какашвиль в штате Северная Какашка, Какаш-Бич в Какафорнии и так далее. Это было бы замечательное место для жизни, потому что его жители постоянно ржали бы до упаду над шутками про какашки. В раннем подростковом возрасте, когда какашки уже не казались вершиной юмора, как в шесть лет, он скорректировал свои ожидания в соответствии с реальностью: Земля уже целиком открылась исследователям, пришедшим до него; ранневикторианский мир таинственных земель и неизведанных вод канул в прошлое. В школьные годы, стремясь держаться подальше от крутых ребят, которых лепили в новое поколение продажных чиновников и фанатичных сектантов того или иного толка, он укрылся среди амиго, и ни один из них ни на миг не задумывался о будущем во взрослой жизни, потому что никто из них не ожидал, что вообще до неё доживёт.
То, что Спенсер станет успешным художником, было столь же невероятно, как если бы он стал цирковым клоуном. А произошло это вот как.
Поскольку в начальной школе его оставили на второй год, ему исполнилось восемнадцать ещё в выпускном классе, и именно тогда он неожиданно получил в наследство шестьдесят семь тысяч долларов от бабушки по материнской линии, умершей много лет назад, но державшей условия своего завещания в секрете. Это один из тех поворотов судьбы, которые нам кажутся восхитительными, даже когда происходят не с нами, хотя нельзя забывать, что для этого понадобилась преждевременная смерть; стоит на мгновение почтить память усопшей.
Спенсер, возможно, ещё несколько месяцев оставался бы в Мейпл-Гроуве со своими амиго, если бы бабушкино наследство не вызвало у него столь ужасающих кошмаров, что он просыпался с криком. За несколько лет до того, когда ему было четырнадцать, мать объявила, что Мейпл-Гроув слишком пресен, слишком душен, слишком «управляем» — что бы это ни значило. Она утратила саму себя, тот свободный дух, каким когда-то была. Ей нужно было найти себя, ту яркую женщину, какой она была или могла бы стать, — и в тот же день она уехала. Тогда отец Спенсера бросил жену (и сына, напоминавшего ему о ней) ради женщины, которой не нужно было искать себя. Это тоже поворот судьбы, который радует некоторых участников событий, но далеко не всех, и тут стоит на мгновение задуматься, что же в конечном счёте затеяла судьба. Как бы там ни было, прожив несколько лет в одиночестве в отцовском доме, он начал видеть жуткие сны, в которых родители возвращались, вновь женились и обращали своё внимание на него. Он сбежал.
Четыре года амиго поддерживали Спенсера, пока семья от него отрекалась. Но остальные подростки в Мейпл-Гроуве оказались хищниками с острыми языками: они сразу распознали в Спенсере раненое животное и стали травить его с той изобретательной, сдирающей кожу остротой, которой подростки так славятся. С благословения амиго, каждый из которых и сам был бы не прочь уехать вместе с ним, унаследуй он те же шестьдесят семь тысяч, Спенсер бросил школу и отправился в Чикаго.
В Городе ветров он снял квартиру и впал в состояние фуги, хотя второе действие не было намеренным. Проснувшись шесть недель спустя, он обнаружил пять огромных холстов, завихрённых жуткими, яркими образами, и это заставило его усомниться в собственном рассудке. К этому времени он уже забыл те ужасы, которые пережили он и его амиго, — так же как несколькими неделями позже забудут и они.
По ещё одному повороту судьбы — а может, просто по совпадению — молодая женщина по имени Порция Клавус, жившая в другой квартире на том же этаже, проходила мимо его двери, когда та была открыта, и увидела одну из картин. У Порции было два диплома Гарварда, и она знала все такие тонкости изнутри художественного мира — например, что Леонардо да Винчи изобрёл сэндвич-субмарину, а Ван Гог отрезал себе ухо
