Друг семьи - Дин Кунц
— Да.
Когда он ушёл, мы с Лореттой по очереди воспользовались маленькой туалетной комнатой, примыкавшей к гримёрке. Я сняла перчатки, потому что она уже видела мои руки, когда я была на сцене. Умывшись, я снова надела перчатки. Мне предстояло выйти в мир, где безопаснее всего было скрывать всё, что ниже шеи. Возле раковины стопкой стояли бумажные стаканчики, и мы выпили воды, сидя бок о бок на прямоугольной банкетке перед туалетным столиком.
Пока Капитан не мог нас подслушать, Лоретта рассказала мне, куда мы отправимся первым делом, когда покинем «Блю Муд», с кем встретимся и зачем. Меня изумило, что она уже успела составить план действий и готова была следовать ему, как только я освобожусь от Капитана.
Я спросила:
— А когда с этим будет покончено — куда потом?
Она удивилась, потому что полагала, будто я понимаю, что они с Франклином задумали.
— Ну конечно, ты поедешь жить к нам. Мы тебя удочерим. Ты станешь нашей, такой же частью семьи, как и наши трое детей — Изадора, Гертруда и Гарри.
Подобная милость казалась невозможной, невероятной. Голос у меня дрогнул, когда я сказала:
— Удочерить? Но как? Ни свидетельства о рождении. Ни настоящего имени, только то, как меня называл Капитан. Моя внешность, то, кто я такая, как…
Одной рукой приглаживая мне волосы, она сказала:
— Это не те заботы, которые тебе нужно на себя брать. У нас лучшие адвокаты и много друзей в том, что можно назвать «высокими сферами». Франклин всё уладит. Завтра после полудня мы уже будем дома, и ты познакомишься с тремя сорванцами, которые станут тебе сёстрами и братом. Через месяц-другой твоя фамилия по закону будет такой же, как у них.
Я сказала:
— Но почему? Почему вы хотите это сделать?
Продолжая приглаживать мне волосы одной рукой, она сказала:
— Всякому, кто обидит или оставит ребёнка, «тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Каждый ребёнок достоин любви, милая. Мир жесток, и не так уж много каждый из нас может сделать, чтобы исправить его. Но иногда находится какая-нибудь малость, которую мы всё-таки в силах сделать. Иногда — вот такая.
Когда она договорила, я сделала то, чего ради сохранения надежды и рассудка не делала уже много лет. Я заплакала. Для неё это была «малость», для меня — всё. Таков мир.
К тому времени, как без четверти полночь Капитан вернулся из бара, слёзы мои давно высохли. Двигался он чуть медленнее, чем следует, и явно нарочито — именно так поступают многие выпивохи, пытаясь выглядеть трезвыми. Он вернулся в своё кресло и уставился на нас угрожающе. Ровно в полночь оркестр грянул звонкую фанфару. Шоу вот-вот должно было начаться.
Капитан сказал:
— Я сказал начальству, что моя звезда слишком больна, чтобы выходить на сцену. Они были недовольны. Таких людей лучше держать довольными. Когда будешь выводить её отсюда, если кто-нибудь остановит, скажи, что везёшь её в больницу. У неё жар, её рвало. Поняла?
— Да, — ответила Лоретта.
Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на неё.
— Тебе не обязательно меня любить.
— И не люблю.
— Я о том — чтобы скоротать время за небольшим разговором, не обязательно ко мне хорошо относиться.
— Я тебя ненавижу. Презираю. Ты мне отвратителен.
Он торжественно кивнул.
— Это твоё право. По правде говоря, ты мне тоже не особенно нравишься. Но я не настолько заносчив, чтобы с тобой не разговаривать.
В двадцать минут первого, когда в иной раз я уже выбиралась бы из стоящего стоймя гроба почти обнажённая и сгорающая от стыда, под ахи и приглушённые вскрики отвращения из зала, дверь гримёрки открылась, и вернулся Франклин, неся саквояж. Все встали. Франклин поставил саквояж на туалетный столик и открыл его. Капитан подошёл посмотреть, что внутри. Убедившись, что всё в порядке, он закрыл саквояж и отнёс его к двери.
От обильно выпитого пива лицо у него расплыло, а мышцы словно онемели. Я ждала, что он вычерпнет из тёмной патоки, которой было полно в сердце этого зазывалы, неискреннее, нелепо сентиментальное прощание. Вместо этого он сказал:
— Франклин и Лоретта. Каждый из вас произнёс имя другого всего по одному разу. У вас много денег для этих тощих времён, но вы не промышленники вроде Генри Форда. И я спрашиваю себя, какое дело идёт в гору, когда столько всего идёт на убыль. Когда столько всяких Диков и Джейн жаждут сбежать от своих бед, в кинотеатры текут целые реки монет. Говорят, Грета Гарбо получала по пять тысяч баксов в неделю в эпоху немого кино, а теперь и куда больше. У вас у обоих есть лоск «шоу-бизнеса». Вашей фамилии я не знаю, но у меня есть связи. Я смогу разыскать вас за три дня. Делайте что хотите с этой маленькой искорёженной уродкой. Только оставьте меня в покое, забудьте, что я вообще существовал, и я отплачу тем же.
Пока из зала доносились усиливающиеся смех и аплодисменты Бадди Бимеру, Капитан вышел в коридор и притворил за собой дверь.
Не судите, да не судимы будете. Я простила свою мать. Я простила всех вытаращивших глаза ротозеев, что проходили через Музей диковин. Я простила похотливо ухмылявшихся, хохочущих пьяниц во всех тех подпольных барах. Теперь я простила и Бадди Бимера. Однако Капитана Фореста Фарнама я всё ещё простить не могла. Я желала ему смерти и просила Бога простить меня за это.
Глава седьмая
Фары жёлтого седана Cadillac рассекали ночь. На западе рябящая дорожка света, которую отбрасывала клонящаяся к закату луна, открывала океан, во всём остальном представлявший собой безбрежную и внушающую страх тьму.
Мы с Лореттой ждали в машине, пока Франклин выписывался из отеля «Дель Коронадо», а коридорный укладывал их багаж в багажник. Должно быть, я являла собой любопытное зрелище, сидя на заднем сиденье в плаще с капюшоном, а половина второго ночи — не самое обычное время для выезда. Однако персонал «Дель Коронадо» отличался слишком большой деликатностью, чтобы хотя бы бровью повести.
Мои спасители сидели впереди, а я позади них, пока мы ехали в Лос-Анджелес.
