Гёрлхуд - Софа Вернер
Я следила за её монологом, как заворожённая, и с каждым словом ширила глаза сильнее и сильнее. Спицы в моих пальцах медленно гнулись под натиском.
– А она мне, «да я ничего не крала», я ж не поверила. Говорю ты заходила пельмени поесть, поела и убежала, да ещё и прихватила чужое. Ну со мной спорить бесполезно, она мне сумку показала – нет там твоего письма! – Ряба торжествующе бахнулась на свою кровать и развела руки для победных объятий. – Никто не крал письмо! Ты можешь снова ходить в училище!
– Как это его никто не крал... – почти зарычала я тихо, – если у меня кусок от бумаги отрезали? Если, считай, от меня кусок отрезали?
Ряба смутилась; сначала померкла улыбка, затем погасли и глаза. Она сразу стала чуть блёклая, как из лимонного перекрасилась в цвет сливочного масла. Скинула тапки как не попадя (на неё это не похоже) и залезла не под одеяло, а поверх (тоже не она как будто). Может Аида портит всё, к чему прикасается? Вот и мою соседку как-то умудрилась себе за раз присвоить?
– Может кусок бумаги это просто кусок просто бумаги... – прошептала она и уставилась в телефон, который поставила на зарядку. А потом моргнула пару раз и будто обнулила обиду. – Глянь! – Ряба повернула телефон экраном ко мне и пролистнула пальцем два режима. – Лучше фильтр «Валенсия» или «Икс-про»?
– «Валенсия», – сходу ответила я, потому что желала Рябе лучшего, пусть и лицо у меня не самое сегодня доброе. – «Валенсия» всегда круче остальных.
– Реально!
Ряба ушла в созерцание себя и других в квадратных фотографиях, а я – в вязание, в сериал и вечернюю тоску. Я редко позволяла себе так бездельничать, потому что грусть неминуемо нападала на меня хуже прилипчивого подкроватного монстра. Чаты в голубой сети молчали и даже в «Подслушано» сегодня подозрительно мало нашли новостей. Я немного утешила себя – что ж, ничего интересного сегодня не пропустила. Прогуливать плохо, но если кто спросит, то я, как всегда, была занята организаторскими вопросами.
Серия закончилась и после неё тут же заорала реклама букмекерской конторы. Я спохватилась и чуть не уронила свой старенький скрипучий Asus с выпавшей кнопкой контроля и заедающим тачпадом. Кое-как я переключилась с классики на новинку этого года и продолжила завидовать иностранным кошмарам, с которыми всегда случалась любовь, а не ненависть. Хотя она тоже случалась, но непременно заканчивалась любовью – а мне такая роскошь не светила.
Я вернулась к своему упрямому вязанию – бесформенная задумка без лекал и грамотных рядов. Иногда мне хотелось просто разматывать пряжу, двигать спицами и думать, что единственное дело мне по душе. Я накидывала петли, затягивала узлы и тянула нити, и мне даже дышать становилось легче.
Ряба зашуршала у себя, затем ушла из комнаты и немного погодя вернулась, по пути убрав потолочный свет. Я через наушники не слышала, но была уверена, что она мило побеседовала с вернувшимися с учебы соседками и они не напали на неё с первого слова, как я. Сняв один наушник, я уже хотела было извиниться, но увидела, как Ряба поставила на тумбочку поближе ко мне тарелку с нарезанной и очищенной от внутренних косточек хурмой. Выпотрошенная наружу коричневатая мякоть показалась мне на вид ещё вкуснее, чем если бы я нарезала дольки сама.
– С-спасибо, – еле выдавила я из себя. – Не стоило...
– Да ладно! – Ряба весело улыбнулась, и в комнате словно прояснилось. – Мне не сложно же!
«Вообще-то это сложно», хотелось заспорить. Предугадать чью-то просьбу или желание – вот так запросто – наверняка очень тяжело. Я сосредоточенно посмотрела на Курочкину и попыталась придумать, чем могла бы порадовать ту, у которой на первый взгляд всё есть.
– Слушай... – уставившись в пол, тихо произнесла я. – Прости, что я так грубо с тобой... Меня просто бесит вся эта ситуация с Аидой, и еще у меня последний год, так что...
Я секунду подождала ответ – но Ряба промолчала. Тогда я подняла голову, чтобы найти её глаза и повторить невпопад извинения, но нашла её уже дремлющей в наушниках лицом к стене.
Тут же разозлившись на саму себя, я отбросила вязание, Asus и даже очевидно очень сладкую и вкусную хурму, попыталась запутаться в одеяле поплотнее и тоже уснуть, хотя стоял ещё совсем ранний вечер. «Утренняя паутина незаметнее вечерней» – прозвучало маминым голосом в голове, – «на рассвете всё распутается само собой».
По-человечески уснуть опять не получилось и я поддалась себе, решила поспать сегодня как привыкла дома. Кровать не приклеишь к потолку, но иногда я уставала от перевёрнутого мира и возвращалась в те углы, из которых сплелась. Приподнявшись, я глянула на Рябу – она всё ещё дремала, и поэтому можно было подняться на липких ладонях и против законов хвалёной физики лечь на поток – и сделать это без свидетелей. В детстве я всегда спала на потолке, но сейчас старалась приучиться спать «нормально», а в родительском доме все кровати привинчены к верхотуре вместо декоративных вензелей и хрустальных люстр. Нельзя описать процесс сна на потолке, это скорее состояние – притом успокаивающее и естественное, какое-то родное и правильное. Я лишь расслабилась и сразу прилегла головой в шуршащую побелку, отдалась телом новой плоскости вне гравитации.
Я радостно вздохнула и приготовилась к провалу, но затем непроизвольно напряглась. Мне всегда снились кошмары – это издержки нашего существа, – но редко подсознание удивляло ими. Иногда в кошмарах пропадали родители или выпадали кровавым месивом зубы, но я научилась их в себе глубоко замалчивать. Иногда открыть глаза ночью и встретиться с параличом лицом к лицу легче, чем звать родных – которые дома, но вряд ли к тебе подойдут, чтобы утешить.
Я хотела бы детально сохранить к утру всё, что произойдёт со мной в параллели. Не думаю, что во сне я действительно живу какую-то вторую свою жизнь, но именно в видениях мне пришли янтарные заплатки на глаза и корсет, придавливающий лишние руки; и вышло, что Плетёна-из-кошмаров спасла меня тем, чем стремилась напугать.
