— Волнуешься? — тихо спросила Дагмар, подходя сзади и кладя руки мне на плечи.
— Есть немного, — признался я. — Двадцать лет я готовился к этому дню. А теперь, когда он настал, внутри пустота. И страх.
— Страх — это нормально, — она прижалась щекой к моей спине. — Мой отец говорил: кто не боится перед коронацией, тот не понимает, что берет на свои плечи. Ты понимаешь. Значит, будешь хорошим царем.
Я повернулся и обнял ее. Дагмар за эти годы стала не просто женой — она стала моей половиной, моей совестью, моим тылом. Она родила мне троих детей (после Александра у нас родилась еще дочь, Ксения, в 1880-м), она выдерживала мои отлучки, мои ночные кошмары, мои тайны. И ни разу не упрекнула.
— Спасибо, Минни, — сказал я. — За все.
— Иди, — она легонько подтолкнула меня. — Тебя ждут.
Облачение длилось почти два часа. Парадный мундир, усыпанный бриллиантами, горностаевая мантия, тяжелая, как сама власть, регалии — держава, скипетр, корона. Когда я вышел к придворным, в зале повисла тишина. На меня смотрели десятки глаз — с любопытством, с надеждой, с опаской.
Больше всех я боялся взгляда отца. Александр II стоял в первом ряду, опираясь на трость (здоровье его в последние годы пошаливало), и в его глазах было что-то такое, отчего у меня защипало в носу. Гордость. Гордость за сына, который не просто унаследовал трон, а заслужил его.
Рядом стоял Саша. Мой верный брат, который мог бы быть императором, но уступил мне без тени зависти. Он улыбался во всю ширь своей медвежьей бороды и, кажется, готов был зареветь "ура" прямо сейчас.
— Пора, ваше императорское величество, — шепнул обер-церемониймейстер.
Я шагнул вперед.
Сцена 2. Кремль
Успенский собор был полон. Блеск мундиров, золото иконостаса, запах ладана и тысячи глаз, устремленных на меня. Я шел по ковровой дорожке, чувствуя, как каждый шаг отдается в груди тяжелым гулом.
Митрополит ждал у амвона. Старец с седой бородой, в золотом облачении, с крестом в руках. Когда я подошел, он заговорил — торжественно, нараспев:
— Благочестивейший, самодержавнейший великий государь наш император Николай Александрович, самодержец всероссийский...
Слова лились, как вода, но я слышал не все. Я смотрел на иконы, на лики святых, на золотые купола над головой и думал о том, что сейчас, в эту минуту, на меня смотрит история. И Бог.
Возложение короны было самым тяжелым моментом. Митрополит взял в руки венец Мономаха — тяжелую, древнюю, золотую шапку, украшенную самоцветами, — и поднял ее над моей головой.
— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
Корона опустилась на мою голову. На миг мне показалось, что череп сдавило тисками. Но это длилось лишь секунду. Я выпрямился и повернулся к народу.
— Император! — прокатилось по собору. — Император! Да здравствует император Николай Александрович!
Крики вырвались наружу, на площадь, где их подхватили тысячи глоток. Колокола всех московских церквей загудели, запели, загрохотали. Пушки на Тайницкой башне ударили салютом.
Я вышел из собора на Красное крыльцо. Внизу, на Соборной площади, колыхалось море голов. Люди падали на колени, крестились, плакали. Я смотрел на них и понимал: теперь я отвечаю за каждого.
Рядом встала Дагмар — в парчовом платье, в малой короне, прекрасная и торжественная. Я взял ее за руку.
— Справимся? — тихо спросил я.
— Справимся, — так же тихо ответила она. — Мы же Романовы.
Сцена 3. Первый указ
Вечером, после бесконечных банкетов,
