Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков
— Ты!.. Что ты такое⁈ — ее голос был полон не только боли, но и животного ужаса.
— Я — конец, — сказал я, глядя, как последние всполохи серебристого света гаснут под наступающим льдом.
Через мгновение передо мной стояла лишь изящная, ужасающая ледяная статуя. Я щелкнул пальцами, и статуя рассыпалась на миллионы сверкающих осколков, которые затем испарились в черный дым, тут же поглощенный силой Пустоты.
С ее гибелью врата Нави дрогнули. Шепот стих. Черная арка начала сжиматься, как рана, которая наконец-то затягивается. Последние мертвяки, оставшиеся без вожака, замерли в нерешительности, а затем были добиты все тем же неумолимым холодом.
Тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском оседающего льда. Переулок был уничтожен. Стена вокзала покрыта толстым слоем инея, булыжники мостовой скрыты под сугробами ледяной пыли. Ни тел, ни следов битвы — только стерильная, мертвая зима посреди летнего вечера.
Я почувствовал легкую усталость. Лишь легкую, как после долгой прогулки. Я развернулся и пошел прочь.
Из темноты полуразрушенного здания вышла Наталья. Лицо ее было бледным, глаза огромными. Она смотрела на ледяной апокалипсис, который я устроил, потом на меня.
— Все… кончено? — ее голос дрожал.
— Здесь — да, — кивнул я, проходя мимо. — Они не представляли угрозы. Просто шум. Фон. Слабаки.
Она молча последовала за мной, обходя ледяные наросты. Мы вышли на набережную. Воздух здесь был чистым и свежим. Река текла, как ни в чем не бывало. Где-то слышался лай собак.
Я остановился, глядя на воду. Никакого триумфа не было. Никакой гордости. Была лишь пустота и холод, которые я всегда ношу с собой. И тихое, невысказанное знание, что такие стычки — лишь предвестие. Разминка перед настоящей войной, которая все еще ждала меня впереди.
— Ничего не изменилось, — тихо сказала Наталья, глядя на мирный город.
— Изменилось, — поправил я ее, чувствуя, как сила Пустоты внутри меня успокаивается, возвращаясь в состояние бдительного сна. — Их больше нет. А мы идем дальше. Иногда это и есть единственная возможная победа.
Тишина после ледяного побоища у вокзала была обманчивой, хрупкой, словно тонкая корка льда на поверхности темной воды. Мы с Натальей прошли всего пару кварталов, направляясь к старому городскому храму, который надо было разрушить — ну, или нет. Все же он может мне еще пригодиться, когда я призову сюда Мавку, которая теперь вернула имя и откликается на Кострому.
Город Кострома, богиня Кострома — символично, как по мне. Поэтому с разрушением торопиться не буду.
Воздух все еще пах рекой и хлебом, но теперь в него вплетался едва уловимый, сладковатый запах тления — призрачный шлейф от только что закрывшихся врат.
— Кажется, стихло, — тихо произнесла Наталья, все еще нервно поглядывая по сторонам. Ее рука не отпускала мою, словно ища опоры.
— На время, — буркнул я, чувствуя под ногами не твердую почку, а зыбкую, больную плоть этого мира.
Навь не отступила. Она просто перегруппировывалась. Я чувствовал ее холодные щупальца, прореживающие реальность в поисках новой слабой точки.
— Идем быстрее.
Но спокойно уйти не получилось.
Сначала завыла сирена. Пронзительный, леденящий душу звук, разорвавший послеполуденную идиллию. Он плыл над крышами, эхом отражаясь от стен, нарастая, превращаясь в сплошной вой, полный одного смысла: «Бегите! Спасайтесь!»
Затем, словно по команде, пространство города начало рваться.
Это не было одним-двумя разрывами, как у вокзала. Начался апокалипсис. В десяти, двадцати, пятидесяти метрах от нас — в стенах домов, посреди мостовых, на стенах магазинов — заколебался воздух. Он гудел, как растревоженный улей, и рвался, оставляя после себя черные, зияющие шрамы. Из этих ран в мир живых хлынул леденящий ветер Нави и повалила нежить. Не десятками. Сотнями. Тысячами.
Город погрузился в хаос. Из динамиков неслась запись, призывающая граждан к эвакуации. Люди высыпали на улицы, крича, плача, толкая друг друга. Кто-то бежал, не разбирая дороги, кто-то замирал на месте в ступоре, глядя на выползающих из-за угла костяных солдат с горящими глазницами.
И почти сразу же на улицы вышли защитники. Не только городская стража в синих мундирах с карабинами, стреляющими освященными зарядами. Со всех сторон, из подворотен, с крыш, спускались охотники. Люди в потертых кожаных плащах, с арбалетами и серебряными клинками, их лица были суровы и сосредоточены. С ними шли маги — не аристократы в шелках, а боевые заклинатели в практичных одеждах, с посохами, на вершинах которых уже загорались сферы очищающего огня или сгущались шары молний.
Началась бойня.
Воздух задрожал от грохота выстрелов, взрывов, криков заклинаний и предсмертных воплей. Отовсюду доносился лязг стали о кость, противный хруст ломаемых ребер, шипение нежити, попадающей под потоки света или огненные струи. Запах пороха, озона и гниющей плоти смешался в одну удушливую смесь.
Я сам не заметил, как оказался в центре этого ада. Они лезли со всех сторон. Простые скелеты с ржавыми мечами, зомби с разложившимися телами и цепкими руками, призраки, проносившиеся сквозь стены с леденящим душу воем. Моя сила рвала их десятками. Я не махал мечом. Я был эпицентром бури. Волны силы Пустоты, смешанной с холодом Нави, расходились от меня кругами, обращая мертвяков в ледяную пыль. Я просто шел, и все, что входило в мою зону, переставало существовать.
Рядом, прикрывая мою спину, сражалась Наталья. Ее лицо было бледным, но решительным. В одной руке она держала изящный пистолет с перламутровой рукоятью — оружие, стреляющее пулями, начиненными освященным серебром и порошком белого фосфора. Каждый выстрел был точен — в коленную чашечку, чтобы остановить, в глазницу, чтобы уничтожить. Другой рукой она резала воздух, и послушный ей ветер вздымался острой, невидимой бритвой, разрезая нападавших мертвяков на аккуратные, разваливающиеся части.
— Слева! — крикнула она, и я, не глядя, послал в указанном направлении сгусток искаженного пространства, который смял в лепешку трех скелетов, пытавшихся подобраться к группе бегущих женщин с детьми.
— Их слишком много! — ее голос прозвучал с напряжением. Пули в обойме не бесконечны, да и магия ветра требовала концентрации.
Она была права. Защитники дрались отчаянно. Охотник неподалеку, могучий детина с двуручным топором, рубил мертвяков, как
