должна быть русской.
— Константин Петрович, — отвечал я устало (этот разговор повторялся уже в десятый раз), — Россия будет русской, потому что здесь русская земля. А немцы будут строить мосты и плавить сталь. Через двадцать лет их дети будут креститься в православных церквах и служить в русской армии. Так было всегда.
— Было, да не так, — качал головой Победоносцев. — При царе Алексее Михайловиче тоже немцы были, а кончилось тем, что Петр бороды резал.
— Империя стала великой, Константин Петрович.
— Ценой раскола, ваше высочество. Ценой крови.
Он не понимал. Он был умен, но жил в прошлом. Для него идеалом была допетровская Русь — патриархальная, неспешная, молитвенная. А я строил индустриальную державу, и мне нужны были любые руки и любые мозги, где бы они ни находились.
Были и другие проблемы. Англичане, оправившись от шока после Босфора, начали тайную войну. Их агенты мутили воду на Кавказе, подстрекали горцев, пытались подкупить чиновников в Баку. В Турции зрело недовольство, султан еле держался на троне, и османские эмиссары шептались с нашими мусульманами о «защите веры».
— Ваше высочество, — докладывал начальник Третьего отделения, — зафиксировано несколько попыток проникновения на наши нефтяные промыслы под видом купцов. Все — англичане или подставные лица.
— Следить, — приказал я. — Но не трогать. Пусть думают, что мы не замечаем. Ловить только на деле, с поличным. И высылать без шума.
Но главная угроза была внутри. Революционеры, разгромленные в 1876 году, не исчезли. Они затаились, ушли в подполье, сменили тактику. «Народная воля» перестала существовать, но появились новые кружки, более законспирированные, более опасные. Они уже не пытались убить императора — они пытались убить меня.
— Ваше высочество, — Пантелей, мой верный пластун, теперь возглавлявший личную охрану, был краток. — В городе неспокойно. Наши люди чуют: готовится что-то. Может, не здесь, может, в Москве или в Киеве. Но готовится.
Я кивнул. Я знал это. В моей истории Александр II погибнет через год, в 1881-м. Но здесь все было иначе. Здесь он был жив и здоров, здесь правил я, здесь Россия побеждала и строила. И именно поэтому я был целью номер один.
— Усильте охрану семьи, — сказал я. — Дагмар, детей, императора. И сами будьте начеку. Они попытаются. Я знаю.
Сцена 8. Семья
Несмотря на все заботы, я старался выкраивать время для семьи. Дагмар была моей опорой и моей тайной болью. Она больше не задавала вопросов, но я чувствовал, что ответы ей уже не нужны. Она просто была рядом.
Ольга росла удивительной девочкой. В четыре года она уже читала по-русски и по-немецки, а в пять — требовала, чтобы я брал ее с собой на заводы и стройки.
— Папа, а это что? — спрашивала она, глядя на чертежи дирижабля.
— Это воздушный корабль, дочка. Он будет летать по небу.
— Как птичка?
— Больше. Гораздо больше. Как целый дом.
— Я тоже хочу летать, — заявляла она, и я верил, что полетит.
Саша-младший был копией своего дяди — такой же крепкий, коренастый, с упрямым взглядом. Он обожал возиться с игрушечными солдатиками и требовал, чтобы ему рассказывали про войну.
— Папа, а ты убил много турок? — спрашивал он.
— Саша, — строго говорила Дагмар.
— Ни одного, сынок, — отвечал я. — Я старался, чтобы наши солдаты убивали меньше. Война — это не геройство, это работа. Страшная работа.
Он не понимал, но кивал. Потом вырастет — поймет.
Вечерами, когда дети засыпали, мы с Дагмар сидели в гостиной,
