Миротворец 4 - Сергей Тамбовский
— Вы задаете сложный вопрос, ваше величество, — смутился Верещагин, — но хорошо, попробую что-нибудь посоветовать. Ничего особенного с Бухарой делать не надо — пусть все идет так, как идет, в конце концов должно получиться что-то адекватное, ваше величество…
— Я вас услышал, Василий Васильевич, — после небольшой паузы отвечал ему Георгий, — давайте теперь поговорим о литературе, верно, Алексей Максимович? — посмотрел он на Горького.
— Не откажусь, ваше величество, — смело ринулся на амбразуру тот, — про литературу я готов говорить 24 часа в сутки. Нескромный вопрос — мои произведения вы читали какие-то?
— Ну кто из русских людей их не читал, — ответил Георгий, — Песни о соколе и буревестнике вся думающая интеллигенция знает, я так полагаю.
— Не скрою, мне очень лестно ваше мнение, — улыбнулся Горький, — но это уже дела давно минувших дней, так сказать, как и Макар Чудра, с тех я много чего нового написал…
— Нет-нет, Алексей Максимович, — твердо возразил ему Георгий, — давайте про соколов…
— Не возражаю, — поднял перчатку Максим, — давайте о них — что вас интересует?
— Меня интересуют идеи, так сказать, ваших песен, Алексей Максимович, — продолжил Георгий, — а что касается художественной составляющей, там все в порядке… такие притчи и таким языком, по-моему, в мире пока еще никто не писал… если не считать апостолов Матфея, Луки и Иоанна.
— Ей-богу, вы меня смущаете, ваше величество, — скромно потупил глаза Горький.
— Можете называть меня по имени-отчеству, — разрешил тот.
— Хорошо, буду по имени-отчеству… так что там насчет идей, Георгий Александрович?
— Давайте возьмем для определенности одну песню, про буревестника, — начал объяснять император, — смотрите сами — у вас же там проводится прямое противопоставление смелого буревестника, реющего между тучами и небом, и глупого пингвина, который прячется от разгула стихий в утесах, верно?
— Все так, Георгий Александрович, — кивнул Горький.
— И в итоге получается такой посыл — пусть сильнее грянет буря, которая поднимет в небеса буревестника и опустит в преисподнюю пингвина, правильно?
— Не совсем так уж в лоб, — ответил писатель, — но в принципе правильно…
— Давайте пойдем чуть дальше, — усмехнулся Георгий, — если вы не возражаете…
— Какие уж тут возражения, — Горький тем временем разлил остатки рисовой водки по бокалам и выпил свой без тостов, — давайте пройдем далее.
— Смотрите сами, Алексей Максимович, — царь тоже выпил свою рюмку, закусил корейской морковкой и выложил свои умозаключения, — во-первых, птицы семейства буревестников обитают в основном в Южном полушарии… когда я воевал в Трансваале, видел их в немалом количестве.
— Это слабый аргумент против, — поморщился Горький, — в литературе есть такой прием, как метафора и есть аллегории.
— Согласен, — усмехнулся Георгий, — но я еще не закончил… во-вторых — хорошо, допустим, этому вашему буревестнику нравятся штормы и ураганы, хотя хорошего в них немного, но ненастная же погода когда-нибудь, да успокаивается? И что будет делать буревестник в штиль, допустим?
— Он будет заниматься другими своими делами, — угрюмо отвечал Горький.
— Правильно, — поддержал его Георгий, — и ждать новой бури… он же буревестник, даже имя обязывает, так?
— Наверно так, — писатель нервно покрутил в руках рюмку и крикнул официанту, чтобы он принес еще одну бутылку водки, — в природе все устроено более логично, чем в человеческом обществе — есть время разбрасывать камни, а есть время и собирать их.
— Трудно с этим не согласиться, — продолжил Георгий, — знаете что, давайте отбросим в сторону ваши метафоры и аллегории и поговорим прямо, как два русских человека.
— Конечно-конечно, — подал голос молчавший до этого Верещагин, — давайте уже уйдем от ваших теорий, Алексей Максимович, в сторону практики.
— Смотрите сами, — закончил свою мысль император, — буревестники это же у вас революционеры, верно? Борющиеся с самодержавием, что уж тут скрывать…
— Допустим, — хитро улыбнулся Горький, — но заметьте, что это сказали вы, а не я.
— Да, это я сказал, — ответно улыбнулся Георгий, — я что, собственно, хотел бы донести до вашего сведения — революция это, конечно, красивый фейерверк и, как говорят умные люди, миллион новых вакансий для тех, кто подсуетится вовремя, но с другой-то стороны это слом работающей худо-бедно государственной машины и собирание из обломков чего-то нового. И тот же миллион жертв вдобавок — вспомните, что было в Англии в 17 веке и во Франции в 18-м…
Он замолчал на несколько секунд, сделав перерыв на очередную рюмку.
— Все же русская водка лучше, чем эти восточные, — сделал он такую ремарку перед тем, как закончить, — так, о чем я там… да, про революции — на мой скромный взгляд эволюция много лучше и эффективнее любой революции, разговаривать и договариваться о взаимных уступках — это совсем не стрелять друг в друга из стволов разного калибра. Поэтому, заканчивая разговор о буревестниках и пингвинах, хочу сказать простую вещь — ломать не строить… а бури от нас никуда не денутся, надо просто принимать их как неизбежное зло и по окончании восстанавливать разрушенное.
Но это все же не был конец разговора — напоследок царь выдал Верещагину неожиданную фразу:
— Василий Васильевич, а вас я настоятельно попрошу не вступать на борт никакого боевого корабля в течение… ну, допустим, в течение этого года… ваш талант еще нужен стране.
Глава 6
Боевая тревога, торпедная атака
Тревожное ожидание закончилось на следующий день, когда японский крейсер Чиода, стоявший в порту Чемульпо битый месяц бок о бок с Варягом, внезапно поднял якоря и на всех парах покинул место своей стоянки в неизвестном направлении. Все телеграфные станции Кореи вообще-то были под контролем японской стороны, они и получили предписание задерживать телеграммы российским представителям минимум на сутки, однако Георгий предвидел такую ситуацию, поэтому связь с Владивостоком у него была налажена через радиоканал — устройство инженера Попова уже обеспечивало устойчивую связь на расстояние не меньше тысячи километров.
8 февраля Руднев имел беседу с Бейли, командиром английского крейсера Талбот, в ходе которой выяснилось,
