Гадина - Квинтус Номен
— Ну вы же знаете, что я член исполкома партии молодых социалистов-рикардистов.
— Да, и партия какая-то подозрительная: зарегистрирована по всем вроде правилам, но ни имен руководителей, ни… даже вместо устава какая-то ересь в официальных документах указана. Как его там в Минюсте-то зарегистрировали?
— Нормальный устав, — и я, прикрыв глаза (исключительно для «важности»), процитировала: — члены партии обязаны угощать друг друга печеньками, пирожными и тортами, имеют право на равный кусок торта и брать печеньки из общей корзины без спроса. Так же члены партии обязаны делиться с однопартийцами свежими сплетнями… Ну так вот, это все, что в уставе говорится, и этого мне достаточно. Со мной поделились сплетнями, я вам результаты их анализа принесла…
— А почему только сейчас?
— Бабуля ко мне приезжала только в начале апреля, потом я долго печеньки ела, которые она мне передала…
— Причем тут печеньки?
— А как бы мне однопартийки иначе свежие сплетни передали?
— Так, а откуда у них такие сведения?
— Ну, говорят, что у Комитета длинные руки, а у социалистов-рикардистов длинные уши.
— Какие уши?
— Длинные, как у зайцев, а может, и подлиннее. В партию принимаются только старшеклассницы нашей школы, в школа эта, между прочим самая что ни на есть элитная, в ней только дети высшей тамошней знати учатся, а какие-нибудь миллионеры подзаборные даже близко к ограде школы не подпускаются. И, хотя членство в партии прекращается по возрасту, дружеские связи остаются. А уж за кого только наши выпускницы замуж не выходят! И ведь аргентинский дипкорпус, можно сказать, наш, и иностранных высокопоставленных господ в мужьях наших жо… чем хочешь ешь. Так что сплетен много…
— Хм… я несколько иначе представлял… то есть вы им тоже о творящемся у нас сообщаете?
— В СССР сплетен просто нет потому что поводов для сплетен найти невозможно, так что мне нечего им сообщать. И опять же: речь только о сплетнях, а не о госсекретах. Поэтому я ничего вам сообщить об агентах, скажем, аргентинской разведки в СССР, не могу, а про остальных зато запросто: это же не аргентинские секреты.
— А зачем тогда вы затребовали допуск на приборное производство предприятия? Что вам об этом производстве известно?
— Что известно? Знаю, что оно есть. А так как предприятие большое, то и приборное производство там точно не в сараюшке размещено, наверняка цех какой-то большой. Мне не само производство нужно, а уголок там какой-то: я же обещала товарищу Брежневу музыку для Сопота сотворить, а для этого необходимо иметь пульт каналов так на сорок восемь. И я знаю, как его сделать — но дома у меня для него просто места нет. То есть если извернуться, он поместится — но вот вынести его из квартиры уже точно не выйдет. А без пульта с чем мне в Сопот ехать?
— И вы уверены, что вас мы туда выпустим…
— Владимир Ефимович, а как же иначе-то? Бабуля со своим оркестром к нам не наездится, да и не всегда девочки смогут через нее мне нужные печеньки передать. А за границей — мало ли с кем я на улице встретиться могу?
— В Сопоте?
— Для начала можно и там.
— Интересно вы мыслите…
— Как могу. Только вы уж тогда отдельно проследите: не надо всем говорить, что туда сама Гадина едет. Мало ли в ансамбле обслуги? А на какую-нибудь тетку-звукооператора никто и внимания не обратит… особенно если у нее фамилия будет Петрова или Сидорова.
— Хорошо, я понял вашу мысль, мы… мы подумаем. Спасибо, что согласились к нам заехать, всего хорошего.
Откровенно говоря, я вообще не поняла, зачем он меня к себе вызвал, есть же тоже Елена Александровна, мог бы ее попросить мне все свои вопросы задать. Я бы ответила… А вот то, что он разрешил меня своим сотрудникам в МИД завезти, мне понравилось. Письмо было, как и всегда, в незапечатанном конверте, поэтому я его сразу достала и прочитала:
— Внучка, — написала мне бабуля Фиделия, — я уже убедилась, что ты — музыкант от бога и слух у тебя уникальный. Но большинство людей слух имеют обыкновенный. Эти датчане мне ответили, что они могут изготовить рекордер на двадцать килогерц, но изготовление займет до полугода, а уж цену они навали настолько неприличную, что я порадовалась, что рядом со мной в тот момент детей не было. Но рекордер на восемнадцать килогерц они могут отгрузить уже через неделю, да и цена его выглядит хотя и непристойной, однако не вызывающей желание вспомнить лексикон самых отъявленных пиратов. К тому же они сказали, что в мире пока не выпускается электрофонов, способных воспроизвести двух выше восемнадцати килогерц. Так что если ты не возражаешь, я для тебя такой и куплю. Сообщи о своем решении и не заставляй бабушку вспоминать ненужные слова.
— Можно от вас телеграмму послать? — поинтересовалась я в канцелярии у дежурной. Меня там уже почти все знали, поэтому она лишь два вопроса задала:
— Бабушке вашей? Срочную?
— Да, бабуле, а… сейячас в Байресе раннее утро, если она успеет сегодня… да, срочную.
— Диктуйте.
— Покупай восемнадцать.
— Все?
— Да. Сколько с меня?
— Вам бы все шутить, Елена Александровна. Когда снова заедете? Я насчет новых пластинок уточнить хотела: дочка опять ваш автограф хочет, на пластинки со вчерашнего концерта.
— Пусть хочет дальше, я не знаю, когда пластинки получится выпустить: на ВСГ лаковых дисков больше нет.
— Уже есть, ваша бабушка диппочтой пятьсот дисков прислала, вчера пришли и мы их утром уже на ВСГ отвезли. И там сказали, что пятого или шестого начнется тиражирование ваших первомайских произведений. Нам они обещали из установочной партии половину отдать…
Вот так у меня прошел день второго мая: сразу куча приятных новостей. Правда, теперь в МИД хоть не приезжай: установочная партия — это тираж с одной матрицы, семьсот штук, и если МИДовцам половину отдадут, то у меня просто рука отсохнет автографы на конвертах писать. Там, конечно, не все такие коллекционеры моих закорючек, но все равно… Впрочем, за добро всяко лучше заплатить, а то оно и закончиться может. А добра мне эти канцелярские тетки много нанесли: концерт был полуторачасовой, это минимум три «гиганта», шестнадцать произведений, по сорок восемь копеек с каждого издания… если там хотя бы по миллиону пластинок напечатают, то
