Красный генерал Империи - Павел Смолин
Тут Аркадий Васильевич впервые за всю беседу позволил себе чуть откинуться в кресле, и я понял: это история.
— Петров Иван Семёнович, ваше высокопревосходительство. Окончил Казанский университет, юридический факультет. В крае с девяносто шестого года. Состоит при канцелярии военного губернатора Амурской области по судебной части, занимается жалобами от инородцев и переселенцев. Человек способный, тихий, до недавнего времени ничем не выдающийся. Причина прошения — третий месяц в Благовещенске у него скверно. Жена его, Анна Григорьевна, страдает нервическим расстройством, доктор Кречетов из Хабаровска осматривал её прошлой весной и настоятельно советовал переезд из Благовещенска по причине амурского лета. У них двое детей, младшему четыре года. По моим сведениям, госпожа Петрова не ест и почти не выходит из дому. Сам Петров об этом, разумеется, в прошении не пишет — пишет уклончиво, «по семейным обстоятельствам».
Доктор Кречетов из Хабаровска. Я отметил это на полях головы — пригодится. Посмотрел на Соломина. У него в глазах было то особенное выражение, которое бывает у канцеляристов с тридцатилетним стажем, когда они говорят о подведомственных людях не как о номерах в реестре, а как о соседях. Хороший человек, подумал я. Хороший. Моя удача, что он лысый и что он любил Гродекова прежнего.
— Ну так и переведём, голубчик. Какая же тут проблема?
— Проблема, ваше высокопревосходительство, в том, что генерал-майор Грибский написал мне на запрос отзыв, в котором изволил высказаться, что Петров ему нужен при канцелярии Амурской области, ибо других чиновников такого качества по судебной части у него нет.
Грибский. Я почувствовал, как у меня внутри что-то твёрдое подобралось, как мышца перед ударом.
— Ну хорошо, — сказал я ровно. — Тогда сделайте мне, Аркадий Васильевич, такую любезность. Подготовьте Петрову перевод немедленным распоряжением — не «по прошению», а «в видах надобности службы», моим распоряжением, без согласования с генерал-губернатором Амурской области. Должность подберите в Хабаровске равную, лучше повыше. А Константину Николаевичу — частное письмо от меня, в котором я лично прошу извинить за нарушение обыкновенного порядка, ссылаясь на личные обстоятельства семьи Петровых, о которых я узнал от доктора. Письмо я сам напишу, дайте мне только канву. Грибский поймёт.
Соломин посмотрел на меня очень внимательно. Долгим, неморгающим взглядом, и я в этом взгляде увидел всё, что мне нужно было увидеть: что Аркадий Васильевич только что отметил у себя в голове, что Николай Иванович Гродеков сегодня по какой-то причине решил пойти не вокруг Грибского, как ходил всегда, а через Грибского, и притом с внутренним нажимом. И что Аркадий Васильевич это поведение начальника отметил, но обсуждать не будет — потому что он канцелярист, а не следователь. Ему дали распоряжение — он его исполнит. Ему не дали объяснений — он их не запросит.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К пяти часам подготовлю.
— Спасибо, Аркадий Васильевич.
Он подобрал папку и поднялся. Уже у двери остановился. Я ждал.
— Ваше высокопревосходительство…
— Да?
— Если позволите. Доктор Кречетов — человек великих качеств. Я бы попросил вас не пугаться, если он скажет вам не то, что вы хотели бы услышать. У него такая манера.
— Учту, голубчик. Учту.
Он наклонил голову — не до поклона, а так, как наклоняют, прощаясь, и вышел, тихо притворив дверь.
Я остался один. Посидел минуту. Потом встал, подошёл к окну, открыл вторую створку. Снаружи стояло хорошее майское утро, без единого облачка, и в кабинете уже сильно припекало. По набережной шли два казачьих подростка с удочками. На мачте парохода у пристани подняли какой-то флаг, я его не знал.
Хорошо, подумал я. Очень хорошо. Соломина мы взяли с одного захода. Грибского мы первым же приказом, ещё не познакомившись лично, поставили в неудобное положение — без скандала, по семейному поводу, но твёрдо. Это был мой первый ход в его сторону. Маленький, незаметный, но я его теперь буду помнить. Грибский тоже запомнит. Через два месяца, когда мне понадобится его остановить в Благовещенске, у меня уже будет с ним выстроенный канал — канал «генерал-губернатор продавил, военный губернатор уступил». На этом канале можно работать дальше.
Я вернулся к столу и открыл петербургский пакет.
Письмо военного министра Куропаткина было длинным — на четырёх листах, мелким аккуратным почерком, явно надиктованным, с правками самого министра по тексту. Куропаткин писал по-генеральски: с заходом, с поклонами, с вежливыми оборотами, и только к третьему листу выходил на дело. Дело состояло в том, что в Чжили — северной китайской провинции вокруг Пекина — продолжаются «беспорядки, чинимые тайным обществом „И-хэ-туань“, известным в просторечии как „боксёрское“». Что германский посланник в Пекине господин фон Кеттелер выражает обеспокоенность ходом событий. Что император всех российских на докладе военного министра 18 апреля сего года изволил указать на «необходимость особенного внимания командующих войсками Приамурского и Сибирского военных округов к положению вдоль линии Восточно-Китайской железной дороги и в полосе её отчуждения». Что в связи с сим Военное министерство просит командующего войсками Приамурского военного округа — то есть меня, голубчик, — представить «соображения о состоянии вверенных ему войск и о тех мерах, кои, по его суждению, надлежало бы принять в случае осложнения общего положения».
Я прочитал письмо два раза. Потом откинулся в кресле и закрыл глаза.
Это, голубчики, было то самое письмо. То самое, на которое в моей истории Гродеков ответил спокойным, ровным донесением — мол, войска в порядке, тревоги нет, при необходимости приведу в готовность. И на которое я должен был ответить иначе.
Не панически — паника тут не пройдёт, паника тут пугает Петербург, и Куропаткин закроется. Не уверенно — уверенность обезоружит и министра, и меня. Точно. По уставу. С двумя ключевыми вкладками: первое — состояние войск действительно требует немедленного усиления, и я об этом министра с прискорбием уведомляю; второе — я буду благодарен министру за разрешение начать подготовительные мероприятия немедленно, не дожидаясь общего распоряжения. Так, чтобы Куропаткину было трудно отказать. Так, чтобы у меня в руках через две недели была готовность, которой в реальной истории не было до начала июля.
Я взял лист бумаги, обмакнул перо. Написал шапку. Подержал перо над листом.
«Ваше высокопревосходительство, милостивый государь Алексей Николаевич…»
Пошло.
Я писал минут сорок. Один раз перечеркнул всё и начал заново, потому что первый вариант вышел слишком уверенным — генерал Гродеков, как я уже понимал,
