Красный генерал Империи - Павел Смолин
Соломин слушал меня внимательно, не перебивая. Потом снова поправил пенсне.
— Это, ваше высокопревосходительство, для меня большая честь, — сказал он, и я по голосу услышал, что это не лесть, а правда. — И ответственность.
— Тем хорошо.
— Изволите ли позволить мне говорить начистоту?
— Иначе и не зову, Аркадий Васильевич.
Он подумал ещё с полминуты. Потом начал — медленно, как читают служебную записку, в которой каждое слово выверено.
— Вы, ваше высокопревосходительство, начальник твёрдый. Это первое. У вас слово, раз сказанное, не отзывается. Это и подчинённые знают, и купцы знают, и господа офицеры. На вас, простите за прямоту, в крае держится та особенная репутация, которой я нигде в России более не видел: вас не боятся, но и не панибратствуют. Вы умеете держать дистанцию, не унижая ею.
Я кивнул. Записал в голове.
— Второе. У вас твёрдо там, где касается дела. Бумагу вы знаете лучше любого канцеляриста. Когда вы садитесь читать прошение, вы видите его насквозь. Никто не помнит, чтобы вы дважды повторяли одну ошибку или дважды поверили одному и тому же просителю. Вы человек точный.
— Спасибо.
— Третье. У вас твёрдо в том, что касается края. Вы его любите. Это редкость для назначенного начальника, ваше высокопревосходительство. Вы его любите, и он это знает, и платит вам тем же.
Тут он остановился, потому что увидел, что я отвернулся к окну.
Я отвернулся не потому, что был тронут — хотя и тронут был, — а потому, что мне нужно было на полсекунды убрать с лица всё, что там могло проступить. У меня был миг настоящего ужаса. Я представил себе, что должен теперь — я, Лопатин, командир сибирцевского полка в семьдесят втором году, — нести на себе чужую любовь к чужой работе, и ещё, не дай Бог, не уронить её. А я её обязательно уроню, потому что я её не выстрадал. Я её получил по почте, как наследство, в чужом кителе, в чужом теле, в чужом кабинете.
Спокойно, сказал я себе. Спокойно. Не уронишь. Любить край ты умеешь, у тебя в этом крае мать-перемать вся служба прошла, ты в нём корни пустил так, что не в Подмосковье эти корни на старости срубили. Полюбишь и заново. По уставу.
Я повернулся обратно. Лицо было чистое.
— А где у меня шатко, Аркадий Васильевич?
Он чуть поджал губы. Посмотрел на пенсне на свет.
— Ваше высокопревосходительство…
— Я просил начистоту.
— Хорошо. Шатко у вас, простите за дерзость, в одном. Вы устали. Я вижу это последние полгода. Вы спите по четыре часа, по своей же воле. Вы взяли на себя сразу три воза: округ, край и науку. Сначала это было видно только в том, что у вас стало больше карандашных пометок на полях, потом — что вы по утрам стали забывать отдельные мелочи, кои прежде помнили все. Вам надо отдохнуть. Если вы сегодня попросите меня помочь — я почту за честь. Я вас знаю. Если вы сами не помните в каком-то деле собственного решения — спросите меня, я скажу. Я не подведу.
Он сказал это просто, без позы. И я понял, что нашёл первого союзника. Не идейного — этот ни к каким идеям меня не приведёт никогда. Союзника бытового, ежедневного, бесценного. Соломин не догадается, что я не Гродеков. Он догадается совсем о другом — что Гродеков сильно сдал, и что Гродекова надо поддержать. Это нам и нужно.
— Спасибо, Аркадий Васильевич. Я воспользуюсь вашим предложением.
— Слушаюсь.
— Тогда — три дела на сегодня, по которым у меня к вам просьба. Первое: Никольск-Уссурийский. Просят казаков на железную дорогу. Напомните мне, как мы решали подобные случаи в прошлом году.
Он чуть выпрямился — теперь начиналась его территория, бумаги.
— В прошлом году, ваше высокопревосходительство, было два схожих случая. В обоих вы изволили отказать в посылке казаков, рассудив, что беспорядки на линии происходят от неустройства в самой администрации дороги, а не от внешней угрозы; и что казачья сила, посланная для усмирения нижних чинов и рабочих, лишь обозлит тех и переведёт спор из служебной плоскости в сословную. В обоих случаях вы изволили распорядиться отправить вместо казаков следователя из вашей канцелярии, по итогам разбирательства один начальник участка был удалён, второй переведён в Благовещенск.
Я слушал и думал: ну, голубчик. Ну, голубчик Гродеков. Как же ты мне нравишься. Это же то самое, чему меня учили в академии в шестьдесят втором: не лечи симптом, лечи болезнь. Не дави штыком там, где надо разобраться по существу.
— Прекрасно. Делаем так же. Подготовьте, пожалуйста, отзыв в управление дороги, что казаков не пошлю, а пошлю следователя; имя — кто там у нас сейчас в канцелярии посвободнее, посмотрите сами. И начальнику участка — телеграмму, что разобраться вышлется чиновник для особых поручений. Срок — сегодня к обеду.
— Слушаюсь.
— Второе. Министерство финансов прислало проект постановления о дополнительном сборе с китайских торговцев в крае. Что мы по этому поводу думаем, Аркадий Васильевич?
— Мы по этому поводу, ваше высокопревосходительство, думаем нехорошо. Это уже четвёртая попытка господ из департамента торговли и мануфактур обложить китайскую торговлю в крае дополнительным сбором, помимо общероссийского. В трёх предыдущих случаях вы изволили писать отзывы, в коих указывали, что дополнительный сбор уничтожит мелкую торговлю в Хабаровске и Владивостоке, переведёт её в подпольные формы, лишит казну существующего сбора и доходов от пошлин, не дав взамен ничего, кроме раздражения соседнего государства накануне больших дел. Господин министр финансов с вами всегда соглашался, а господин товарищ министра — никогда. Текущий проект исходит, по моим сведениям, из канцелярии товарища министра.
— Понятно. Значит, отзыв пишем в том же духе. Только в этот раз я попрошу вас сделать его покороче и пожёстче. И подпишу я лично. Это нам с вами не двадцать четвёртая попытка нянчиться с господами из департамента, это уже становится утомительно.
Соломин чуть улыбнулся — углами рта, без смеха. Я понял, что попал в его собственную интонацию.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К утру подготовлю.
— Третье. Прошение
