СССР. Компиляция. Книги 1-12 - Цуцаев Андрей

В 9:27 Вуд вышел из «Бьюика», быстро поднялся по ступеням, остановился на секунду, чтобы обменяться несколькими словами с охранником в форме, и скрылся за массивными стеклянными дверями. Джейкоб успел сделать ещё четыре кадра: общий план, крупный план лица, момент приветствия, вход.

Дальше началось ожидание.

Он переставлял машину каждые сорок минут, выбирая новые точки: сначала у аптеки на углу, потом у маленького сквера через дорогу, затем у бензоколонки в двух кварталах. Фотографировал всех, кто входил через главный вход или через боковую дверь для руководства: пожилых мужчин в дорогих пальто с меховыми воротниками, молодых клерков с папками под мышкой, курьеров на велосипедах, двух женщин в строгих тёмных костюмах и шляпках-таблетках, нескольких рабочих в комбинезонах, выходивших на перекур.

В 11:14 приехал грузовик с надписью «Montgomery Ward». Джейкоб снял, как водитель передаёт охраннику ящик с бумагами. В 12:03 группа из пяти мужчин в одинаковых серых костюмах вошла строем — явно отдел продаж. В 13:22 подъехал «Кадиллак» с номерами штата Висконсин, из него вышли двое в ковбойских шляпах — поставщики из Милуоки.

В 14:53 всё изменилось.

К главному входу подъехал тёмно-коричневый «Линкольн-Зефир» 1937 года — новая модель, с плавными обводами кузова и узкими хромированными окнами. Из машины вышел мужчина лет пятидесяти трёх, плотный, с тяжёлой нижней челюстью и коротко стриженными седеющими волосами. На нём было пальто из верблюжьей шерсти песочного цвета, тёмно-коричневый костюм в тонкую полоску, бордовый галстук с маленькой золотой булавкой. В руках он держал толстый портфель из телячьей кожи.

Джейкоб узнал его сразу. Тот самый, кого заказчик описал на Бруклинском мосту. Он сделал шесть кадров подряд.

Джейкоб подождал ещё пятнадцать минут. Мужчина не вышел. Тогда он убрал аппарат в футляр, записал в блокнот точное время 14:53, номер машины «Illinois 437−218», описание одежды и портфеля. Завёл мотор и поехал обратно в центр.

Обратная дорога заняла тридцать девять минут. Он сдал «Форд» на стоянку, прошёл пешком два квартала до «Стивенс», поднялся в номер. Запер дверь на задвижку, зашторил окно, разложил на столе красный фонарь, бачки, термометр, химикаты из жестяной коробки. В ванной проявил три кассеты — сорок два кадра. Через два часа двадцать минут у него было четырнадцать отличных негативов и одиннадцать контактных отпечатков 9×12. Шесть снимков с «Линкольном» он дополнительно промыл и повесил сушиться на верёвку над ванной.

Он сел в кресло, долго смотрел на лицо мужчины в верблюжьем пальто. Потом аккуратно сложил отпечатки в двойной конверт, запечатал воском от гостиничной свечи и спрятал в потайной карман чемодана под подкладкой.

В 19:35 Джейкоб вышел из гостиницы. Он пошёл на север по Мичиган-авеню. Улица была ярко освещена: фонари в бронзовых оправах, неоновые вывески «Carson Pirie Scott», «Mandel Brothers», «Stevens Building». На витринах красовались манекены в вечерних платьях с блестками, зимние пальто с меховыми воротниками, рождественские ёлки, хотя до праздника оставалось ещё больше месяца. Прохожие двигались неспешно: пары в вечерних нарядах, направляющиеся в театр, одинокие мужчины с сигаретами в зубах, женщины в шляпках с вуалью и перчатках до локтя, школьники, возвращающиеся с поздних кружков.

На углу Чикаго-авеню он свернул направо и через пять минут оказался у отеля «Амбассадор Ист». Зашёл в знаменитый «Pump Room», где была длинная чёрная стойка, за которой бармен в белой рубашке с закатанными рукавами жонглировал шейкером, а официанты в белых смокингах носили по залу подносы с коктейлями. Над входом висел огромный медный чайник, из которого, по легенде, когда-то наливали кофе первым гостям. Джейкоб заказал «Old Fashioned» с вишней и апельсиновой цедрой, сел за маленький столик в дальнем углу, откуда видно было и вход, и весь зал. Он просидел там пятьдесят минут, медленно потягивая коктейль, наблюдая, как входят и выходят люди: бизнесмены в смокингах, актрисы в мехах, журналисты.

В 20:35 он вышел и направился в Луп. На Рэндольф-стрит уже горели огни театров. У «Гаррик» висела огромная афиша фильма. Рядом «Ориентал» показывал новую картину с Кларком Гейблом. Очереди тянулись до середины квартала, билетёры выкрикивали: «Последние места в партере!» Джейкоб прошёл мимо, не останавливаясь.

На Дирборн-стрит началась другая жизнь. Маленькие бары с красными неоновыми вывесками «Cocktails», китайская прачечная с паром из открытых дверей, табачный магазин с витриной, полной трубок, сигар и жестяных банок «Prince Albert». Он зашёл в закусочную «Thompson’s», взял кофе в бумажном стакане и горячий сэндвич с ростбифом и горчицей, съел стоя у высокой стойки, глядя на улицу через большое окно.

Потом двинулся дальше на запад, под надземку. Вагоны «L» гремели над головой каждые три-четыре минуты, их жёлтые окна мелькали, как кадры киноленты. Улицы внизу были заполнены: чистильщики обуви на углах предлагали «Блеск за десять центов!», продавцы хот-догов переворачивали сосиски на решётках, газетчики выкрикивали вечерние выпуски, парочки спешили в кинотеатры «Мак-Викерс» и «Рузвельт», где показывали новинки этого года.

На перекрёстке Ла-Салль и Мэдисон Джейкоб остановился. Это было сердце финансового Чикаго: «Борд оф Трейд» с огромной статуей Цереры на крыше, «Федерал Резерв Банк», «Континентал Банк». Даже в девять вечера здесь ходили мужчины в костюмах с портфелями, обсуждали цены на пшеницу, свинину, новые кредиты. На углу стоял полицейский в синей форме, лениво крутя дубинку.

Джейкоб повернул на юг по Ла-Салль, потом на восток по Вашингтон и вышел к реке. Чикаго-Ривер была узкой и чёрной, с маслянистыми разводами на поверхности. По берегам теснились пакгаузы, склады, грузовые краны, освещённые редкими фонарями. На противоположной стороне горели тысячи окон «Мерчандайз-март» — самого большого здания в мире, которое ночью казалось гигантским океанским лайнером.

Он дошёл до моста на Уэкер-драйв, поднялся на середину, облокотился на перила. Внизу медленно плыла баржа с углём, капитан в рубке курил трубку. Джейкоб простоял там двадцать минут, глядя, как отражаются в воде огни небоскрёбов.

Потом он пошёл обратно по Кларк-стрит, мимо маленьких джаз-клубов, откуда доносилась музыка — труба, контрабас, фортепиано. У одного из них, «Blue Note», на двери висела афиша: «Сегодня выступает Benny Goodman Quartet». Очередь тянулась до угла.

В 23:27 он вернулся в «Стивенс». Поднялся в номер, снял пальто, повесил костюм на плечики. Лёг в постель без четверти двенадцать. За окном Чикаго продолжал жить: где-то проехал поезд надземки, где-то прогудел автомобиль, где-то в баре на Мичиган-авеню оркестр заиграл «Moonlight Serenade». Джейкоб закрыл глаза и уснул под этот далёкий, но такой живой городской ритм.

23 ноября 1937 года выдалось на редкость ясным. Небо над озером было бледно-голубым, без единого облака, но ветер оставался порывистым. Джейкоб проснулся в 6:12. Он умылся, надел костюм и спустился на второй этаж.

Завтрак прошёл такой же, как и накануне: овсянка, яйца, тосты, апельсиновый сок, кофе. В утреннем выпуске «Tribune» главной новостью было сообщение о том, что профсоюзы сталелитейщиков снова отклонили последнее предложение компании, а мэр Келли пообещал лично встретиться с лидерами забастовочного комитета в ближайшие дни. Джейкоб дочитал заметку до конца, сложил газету пополам и оставил её на столе.

В 7:35 он уже сидел за рулём того же тёмно-серого «Форда Фордора». На этот раз он не стал ехать сразу в Кенвуд. Сначала сделал круг по центру: проехал по Вашингтон-стрит, потом по Рэндольф, свернул на Дирборн и вернулся на Мичиган-авеню. Проверял, не висит ли кто-нибудь у него на хвосте. Движение было плотным, но обычным — грузовики, такси, частные машины, несколько новых «Понтиаков» с хромированными решётками. Никто не повторял его манёвры.

Только убедившись, что хвоста нет, Джейкоб направился на юг по Лейк-Шор-драйв. В 8:19 он уже припарковался в полутора кварталах от дома на Вудлон-авеню, 4829.