Системный Друид. Том 3 - Оливер Ло
Третий цветок оказался крупнее первых двух, с сильнее загнутыми лепестками и чаще пульсирующим свечением. Срезая его, я почувствовал, как семечко подаренное вязом в ладони откликнулось мягким теплом, серебристые прожилки под кожей вспыхнули на мгновение, резонируя с маной лотоса. Реакция стоила того, чтобы запомнить и обдумать позже.
Один цветок для Сорта, два — для собственных экспериментов, больше брать я не стал. На озере оставалось достаточно раскрытых бутонов, чтобы растения дали семена и продолжили род. Привычка — бери столько, сколько лес может отдать без ущерба.
Да и всегда можно потом вернуться к этому месту, а не вырезать все под корень в погоне за выгодой, как порой это делают недобросовестные травники. Увы, но люди есть люди, и если они видят что-то стоящее денег, то соберут все, лишь бы это не досталось другим. Правда, долго ли будет работать их стратегия при таком подходе? Слишком много я видел примеров, к чему приводит человеческая жадность.
Я выбрался на берег, стряхивая ил с сапог, и проверил склянки, приподняв каждую к лунному свету. Три голубоватых огонька мерцали за тёмным стеклом. Все целы, все светятся.
Усиленные Чувства работали на полную, отслеживая каждый шорох вокруг озера. Ночной лес звучал иначе, чем дневной, звуки стали отчётливее, резче, и каждый из них нёс больше информации, потому что тишина между ними была глубже. Лягушки урчали в камышах приглушённым хором. Где-то за восточным холмом коротко ухнула сова, обозначая свою территорию, а мышь прошуршала в палой листве у корней ивы.
Ничего опасного. Крупные мигрирующие звери, о которых предупреждал Торн, держались в стороне от озера, ниже по склону, где тропы были шире и уклон положе. Здесь, в ложбине между холмами, ночь принадлежала мелочи, лягушкам и мышам, совам и мне.
Тропа на север вела через густой лиственный лес, который здесь уступал место старым высоченным дубам с толстенными стволами в четыре-пять обхватов и раскидистыми кронами, смыкавшимися далеко над головой сплошным пологом. Под ними стоял плотный влажный полумрак, куда дневной свет проникал лишь редкими пятнами.
Я двигался осторожно, проверяя каждый шаг. Рыхлая земля под дубами была усеяна жёлудями и палыми листьями, из-под которых торчали толстые, скользкие от дождя корни. Плащ цеплялся за низко висящие ветви, и я откидывал их рукой, придерживая, чтобы не хлестнули по лицу.
Усиленные Чувства предупредили об опасности за двадцать шагов до встречи. Слабая ритмичная вибрация земли под ногами, каждый толчок чуть сильнее предыдущего. Что-то массивное двигалось навстречу из-под земли, выталкивая грунт и корни перед собой.
Я остановился, присев за валуном. Земля впереди вздулась бугром сантиметров в двадцать, по краям посыпались мелкие камешки, и бурый ком дёрна сдвинулся в сторону, обнажив тёмную сырую нору.
Из норы выбралось существо, по очертаниям напоминавшее крота: приземистое тело, покрытое бархатистой тёмной шерстью, широкие передние лапы с массивными когтями. Только размером тварь была с крупную овчарку. Когти покрывали серые угловатые каменные наросты, и каждый палец заканчивался лезвием, способным вспороть глинистую почву. Слепая морда без глаз, с коротким рылом, ворочалась из стороны в сторону, втягивая воздух шумными рывками.
Зверь фыркнул, обдав ближайший куст комьями грязи, и зарычал утробно, отчего мелкие камешки вокруг норы подпрыгнули. Шерсть стояла дыбом, мышцы под ней перекатывались буграми, и весь его облик кричал о раздражении существа, привыкшего к тишине подземных ходов, а оказавшегося снаружи, где мокро и всё чужое.
Дождь затопил его нору, как и предупреждал Сорт: подземные звери выползают на поверхность, когда ливни заливают туннели, выползают злыми и дезориентированными. Ну а кому бы еще понравилось, если бы его уютный и теплый дом затопили?
Я замер за валуном, контролируя дыхание. Слепой зверь ориентировался по вибрациям почвы и звуку. Каждый мой шаг по мокрой земле отзывался для него грохотом, каждый вдох — шелестом на расстоянии вытянутой лапы.
Я отступил медленно, перенося вес с пятки на носок, выбирая участки, где мох лежал толще и гасил звук шагов.
Полшага, пауза. Полшага, пауза.
Крот ворочал рылом, нюхал воздух, скрёб когтями землю, и его тело подёргивалось мелкими рывками.
Через минуту я отошёл на десяток шагов, и зверь перестал реагировать на моё присутствие. Фыркнул ещё раз, с ожесточением вспорол когтями полосу дёрна рядом с норой и полез обратно под землю, ввинчиваясь в рыхлую почву с такой скоростью, что комья грязи полетели веером. Через полминуты от него осталась только разворошённая нора и мокрый запах прогретой глубинной земли.
Я выдохнул сквозь зубы. Бой с подземным зверем посреди ночного леса, по раскисшей грязи, без видимости — это точно из тех встреч, которые лучше избежать. Сорт оказался прав: в такую погоду лес преподносил сюрпризы.
Дальше я шёл ещё осторожнее, сверяясь с Усиленными Чувствами каждые несколько шагов, прощупывая землю впереди себя на предмет вибраций и подземных движений.
Дубовая роща открылась через час пути. Деревья здесь стояли так плотно, что их кроны сплетались в сплошной потолок, через который лунный свет едва сочился отдельными тонкими лучами, упиравшимися в мокрую землю бледными пятнами. Днём тут было бы темно, а ночью кромешная мгла заполняла пространство между стволами, и лишь «Ночная прогулка» позволяла различать контуры деревьев и камней на расстоянии десяти-пятнадцати шагов.
Зелье обострило ночное зрение за пару минут. Мир не посветлел, но обрёл глубину: оттенки серого разделились на десятки полутонов, чёрные провалы между стволами наполнились объёмом, и я различал рельеф коры, завитки мха, капли на листьях с такой детализацией, какую не давал обычный глаз даже при полном дневном освещении.
В этой проявленной тьме проступили точки холодного света у подножий самых старых дубов, там, где мох переходил в папоротник, а корни ныряли обратно в землю, образуя замысловатые арки. Каждая точка размером с монету мерцала ровным, мертвенно-серебристым сиянием, лунная дорожка на воде, сжатая до размеров пуговицы.
Я подошёл к ближайшей Ночной Лилии и присел на корточки. Цветки выглядели странно и красиво одновременно. Три лепестка, каждый длиной с мою ладонь, чёрные и матовые, с той особой бархатистостью, которая поглощала отражения и казалась глубже самой темноты вокруг. По каждому лепестку тянулись тонкие серебристые прожилки, точные, как чертёж. Именно они светились, излучая холодный свет, который делал цветок похожим на осколок ночного неба, упавший в лесную подстилку.
Я поймал себя на том, что несколько секунд просто смотрел, забыв про
