Одиночка. Том 8 - Дмитрий Лим
В общем, обстановка была далека от уюта и тишины.
Катя Капризова находилась в медблоке, накачанная стимуляторами. Показатели её биомонитора напоминали кардиограмму белки, угодившей в блендер. Ус, несмотря на мои приказы, не ушёл спать. Он сидел в коридоре на стуле, держа спину прямо, весь подлатанный кустарными швами, и читал бумажную версию «Капитала» Маркса. Можно было бы удивиться, зачем камердинеру‑киллеру изучать труды экономиста, но Ус ответил просто: «Чтобы понимать экономику врага, господин». Вот такой у меня штат.
Алина спала в соседней комнате. Моя старшая сестра, теперь официально — Пастырь кошмаров, повелительница Обратных Разломов и просто девушка, переживающий кризис идентичности. Час назад я заглядывал к ней. Она лежала, свернувшись калачиком, а вокруг её подушки клубился странный серый дымок, и тихо шептались тени. Мелкие мобы, размером с кошку, забились в углы и дрожали. Я мысленно показал им кулак, они, кажется, так же мысленно испугались, и я отправился спать.
И вот, лёжа на этом проклятом матрасе, я изо всех сил пытался отключиться от тревожных мыслей и уснуть.
«Саня, — голос Тишины в моей голове прозвучал бодро, словно комар жужжал над ухом, — ты считаешь овец?»
— Я считаю способы тебя заткнуть, — буркнул я, переворачиваясь на бок. Матрас жалобно скрипнул, а мои рёбра отозвались тупой болью.
«Овцы эффективнее. И они не матерятся, когда их считают. Кстати, твоя аура снова мигает. Ты как неисправный светофор: то жёлтый, то синий, то вообще похож на ядерный гриб».
— Это последствия. Искра нестабильна. Мне нужно время на регенерацию.
«Время — это роскошь, которую нам не продали. Завтра, вернее, уже сегодня, Игнатий будет требовать ответов. Колумбийцев нужно депортировать, индийцам — поднять мораль, а Ревизор…»
— Тишина. Заткнись. Дай мне поспать. Пожалуйста.
Внутренний голос фыркнул и наконец умолк.
Я закрыл глаза. Сон шёл ко мне неохотно, словно кот, который боится подойти к мокрому пылесосу. Я уже начинал проваливаться в ту тёплую, обволакивающую серость между явью и забытьём, когда всё внезапно изменилось.
Сначала я подумал, что это мигрень или будто кто‑то ударил подушкой по затылку. Внутри черепа что‑то резко дёрнулось — не больно, но настолько навязчиво и неожиданно, что я подскочил на матрасе, словно напуганный тарантул.
— Какого…?
А потом в голову ударил Резонанс.
Это не было похоже на телепатию из дешёвых сериалов, где герои изящно обмениваются мыслями, не шевеля губами. Нет, это ощущалось так, будто кто‑то взял радиоприёмник, выкрутил громкость на максимум, настроился на частоту между станциями, а затем засунул этот приёмник мне прямо в мозг и ударил по нему кувалдой.
ВЖУУУУУУХ!
Звук, свет, боль, лавина информации — всё обрушилось одновременно.
Я схватился за голову, катаясь по матрасу. Из глаз брызнули слёзы, а Искра в груди забилась в панике, полыхая синим светом так ярко, что, наверное, я светился, как ночник.
«Саня! Саня, что происходит⁈» — Тишина заорал так громко, что я чуть не оглох и от него тоже.
— Не знаю! — выдохнул я сквозь стиснутые зубы. — Атака! Ментальная атака!
Кто‑то ломился в моё сознание, пробивая ментальную защиту с грубой, отчаянной силой. Это было похоже на то, как пещерный человек пытается разбить скорлупу яйца каменным топором: неуклюже, но с невероятной мощью. Я не мог ничего противопоставить этому натиску. Это не было работой Управления: те действовали точно, хирургически, золотыми нитями. А это… это было криком отчаяния, воплем бессилия.
И тогда я услышал голос. Вернее, не голос, а мыслеобраз — картинку, пропущенную через мясорубку моего сознания.
«…саш…а… саш…а… по…мо…ги…»
У меня перехватило дыхание. Я узнал эту интонацию — тонкую, испуганную, но упрямую.
Маша. Маша Романова.
Девушка, которую Ворон забрал прямо из‑под моего носа. Девушка, в которой остался осколок моей Искры. Девушка, которая, по всем законам физики и магии этого проклятого мира, должна была находиться в стерильной камере Управления, откуда не долетает даже мысль.
— Маша⁈ — заорал я в пустоту своей головы. — Маша, слышишь меня⁈
Ответом стал новый удар Резонанса. На этот раз он не вырубил меня, а словно вывернул наизнанку. Моё сознание вырвалось из тела, как пробка из бутылки с шампанским, и меня засосало в водоворот чужих воспоминаний и образов.
* * *
Я оказался в её сознании. Смотрел её глазами.
Первая мысль была простой и оглушающей: здесь невероятно холодно. Не просто холодно — пронизывающе, промышленно, искусственно холодно, от которого ломило кости и стыла кровь.
Я/она лежала на чём‑то твёрдом и плоском — похоже на хирургический стол. Надо мной нависали слепящие белые лампы, от которых резало в глазах. Вокруг стоял гул машин, а где‑то рядом монотонно пищал кардиомонитор. Писк был медленным, слишком медленным для живого человека.
Я попытался пошевелить рукой, но тело не слушалось. Оно было тяжёлым, словно его залили свинцом. Я чувствовал, как по венам течёт что‑то чужеродное, ледяное, заглушающее пульс моей собственной крови. Системные подавители. Управление держало её в искусственной коме, подключив к аппаратам, словно батарейку.
«Маша, где ты⁈» — попытался крикнуть я, но её губы не разомкнулись. Голос прозвучал лишь в резонансе нашей связи.
«Под… городом…» — её мыслеобраз был рваным, как старая плёнка. — «Они спрятали… бункер… глубоко…»
Я заставил её повернуть голову. Это потребовало невероятных усилий, словно я пытался сдвинуть гору. Но Искра внутри неё — тот крошечный осколок, который я случайно передал ей, когда лечил в первый день, — откликнулась. Она вспыхнула крошечным синим огоньком в океане золотой подавляющей маны Управления. Как маяк. Как спасательный круг.
Голова повернулась. И я увидел.
Мы находились в огромном, циклопическом помещении — бункере, вырубленном прямо в скальной породе. Стены были из грубого бетона, армированного чёрной сталью. Потолок терялся во мраке, но то, что освещали дуговые лампы, заставляло внутренний голос онеметь от ужаса.
Это была не просто база. Это была фабрика.
Рядом с Машей стояли капсулы — десятки капсул, похожих на те, в которых хранят экзекуторов, но больше, громоздче. Внутри них плавали… существа.
