Меткий стрелок. Том V - Вязовский Алексей

Зуев, видя нарастающее напряжение, попытался внести ясность, хотя его слова, я знал, были лишь попыткой найти лазейку в строгих юридических нормах.

— Но Джунковский, — произнёс он, — штабс-капитан 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Для армии существует особый порядок — «Правила разбирательства ссор». Их утвердил еще Александр III. — Он посмотрел на Муравьева, словно ожидая его реакции.

— Граф же не состоит в полку, — возразил Муравьев, — а значит, не подсуден суду офицерской чести. — Он вновь посмотрел на меня, словно подчеркивая мою «чуждость» армейским правилам и традициям.

Витте хмыкнул.

— А еще он иностранный подданный. Что еще больше осложняет дело. Ссора с Соединенными Штатами, именно сейчас, когда у нас обострились отношения с Англией, нам совсем не к месту.

Услышав это, Николай раздраженно на меня посмотрел. Дипломатическая кампания, которую я начал против Китая набирала ход, Британия же пыталась сгладить ситуацию.

— Пока не вошел! — уточнил Муравьев — Указ уже есть, только-только прошёл все инстанции, но ещё не подписан Его Величеством. — Его взгляд скользнул по Николаю, словно он намекал на истинные причины моего «привилегированного» положения.

Все уставились на Николая, ожидая его решения. Император, до этого молчавший, тяжело вздохнул. Опять ему совсем не хотелось ничего решать.

— Дмитрий Петрович, — обратился он к Зуеву, — можно ли все-таки как-то урегулировать дело через суд офицерской чести полка? — В его голосе прозвучала надежда, словно он пытался ухватиться за любую соломинку.

Зуев, слегка поколебавшись, ответил, что это возможно, но при определённых условиях.

— Если об этом попросит новый командующий гвардейским корпусом Великий князь Михаил Александрович, — его голос был спокойным, но в нём прозвучала осторожность, — и если Джунковский выживет… и у него, и у его секундантов не будет претензий к ходу дуэли…

Я почувствовал, как внутри меня рождается горькое осознание. Слишком много «если». Каждое из них, словно крошечный крючок, цеплялось за нить моей судьбы, угрожая разорвать её. Выживет ли Джунковский? Откажется ли он от своих претензий? Примет ли Михаил Александрович мою сторону? Слишком много неизвестных, слишком много факторов, которые могли бы обернуться против меня.

Но Николай, казалось, был полон оптимизма. Его лицо просветлело, словно он нашел выход из безвыходного положения. Он, не теряя ни минуты, подошёл к телефону и позвонил брату, Великому князю Михаилу Александровичу, прося его вступиться за меня в полку. Пока он говорил, Зуев отлучился и спустя четверть часа, в кабинет ввели секундантов — моих и Джунковского. Их допрос был коротким. Они признали, что Джунковский первым оскорбил меня, и к ходу дуэли претензий у них нет — я выстрелил сразу после сигнала, со своего места не уходил до последнего. Все прошло строго по правилам, и это было для меня ключевым моментом.

Николай, закончив разговор, вновь обвёл всех присутствующих взглядом. Его лицо, до этого сосредоточенное, теперь выражало лёгкую усталость. Он медленно покачал головой.

— Всё равно будет скандал в обществе. Надеюсь, у нас всё получится замят. Михаил обещал помочь. — Его голос прозвучал тихо, почти безнадежно. В его словах я услышал привычную для него слабость, но в то же время и некое смирение.

Глава 24

Газета «Ведомости», № 82 (2067), 23 марта 1899 года, четверг.

'Известия с Дальнего Востока: Зверства хунхузов на землях Китайско-Восточной железной дороги.

С прискорбием и глубоким негодованием сообщаем нашим читателям о новых, вопиющих актах варварства, учиненных китайскими разбойничьими шайками — хунхузами — на строительных участках Китайско-Восточной железной дороги в Маньчжурии. Полученные по телеграфу сообщения из Харбина, датированные девятнадцатым числом сего месяца, рисуют ужасающую картину бесчинств, немыслимых в цивилизованном мире, направленных против ни в чем не повинных русских подданных.

Так, около полудня указанного дня, в тридцати верстах к юго-востоку от станции «Иман», на участке, где трудились русские инженеры и рабочие над возведением железнодорожного полотна, группа хунхузов, численностью до полусотни человек, совершила внезапное и дерзкое нападение. Разбойники, вооруженные ружьями и холодным оружием, набросились на мирно работающих людей, предавались грабежу и зверствам. Ограбив временное поселение, похитив запасы продовольствия и строительные материалы, они с непостижимой жестокостью расправились с семью русскими гражданами. Среди убитых — инженер Егор Петрович Лаврентьев, молодой и подающий надежды специалист, лишь год назад прибывший на Дальний Восток, чтобы служить на благо Отечества. Вместе с ним пали жертвами этой дикой расправы двое рабочих, Иван Сергеев и Федор Козлов, а также их семьи, включая двух женщин и одного малолетнего ребенка, чье невинное дитя было зверски зарублено на глазах у несчастных родителей.

Это не первый и, к величайшему сожалению, не последний случай подобного рода. В течение последнего месяца поступают сведения о множестве грабежей, поджогов, избиений русских купцов и православных священников не только в Маньчжурии, но и в центральных районах Китая. Так, там появились новые шайки повстанцев под названием ихэтуани — «отряды гармонии и справедливости». Разумеется, ни о какой справедливости речи не идет, ограблению и убийствам подвергаются подданные не только Российский империи, но и других европейских стран. Китайские власти, в лице местного футая и уездных чиновников, демонстрируют полное бессилие или, что еще хуже, преступное равнодушие, не предпринимая никаких решительных мер для защиты закона. Более того, ходят тревожные слухи о том, что некоторые ихэтуаньские и хунхузские банды получают скрытую поддержку от местных китайских чиновников, которые, будучи одурманены опиумом и охвачены корыстью, предают своих соседей и позволяют твориться насилию.

Подобные события не могут и не должны оставаться без ответа со стороны Российской империи. Жизнь и безопасность каждого русского подданного, будь то на родной земле или в самых отдаленных уголках мира, является священной и неприкосновенной. Мы не можем допустить, чтобы варварство и дикость воцарились на границах нашей державы. Мы не можем равнодушно взирать на то, как наших соотечественников убивают, грабят и подвергают надругательствам.

Доколе же будет продолжаться это беззаконие? Доколе кровь русских людей будет проливаться на чужой земле без возмездия? Доколе мы будем терпеть унижения и оскорбления от полудиких орд, не способных к порядку и цивилизации?'.

Отвлечь Николая и царскую семью от истории с дуэлью, история с которой закончилась для меня вполне благополучно — Джунковский не стал выдвигать никаких претензий, опасаясь огласки — я решил «первым» полетом на самолете. У Кованько все было готово, они с Адером уже «били копытом». На этот раз все решил обставить официально и торжественно: журналисты, послы, общественность… Из Москвы срочной телеграммой за подписью царя вызвали самого Жуковского. На Волковом поле все тоже обставили торжественно. Трибуна, большой шатер для фуршета, «кейтеринг» из поваров и лакеев из Царского села. Все хранилось в полной тайне, никто ничего не знал. Даже Николай думал, что будет демонстрация нового дирижабля — такой слух мы пустили через прессу. Но даже это вызвало сильный ажиотаж. В авиаотряд приехало больше тысячи петербуржцев. Срочно дали команду ставить оцепление из нижних чинов.

Пока ехали к полю, Аликс меня извела вопросами что да как — ее опять тошнило и она не горела желанием целый час тащиться по колдобинам и ухабам. Пришлось шепнуть на ухо — «Сегодняшний день, Ваше величество, вы запомните на всю оставшуюся жизнь». Проняло.

По приезду я понял, что все на нервах. Трясет и Кованько и Адера. Успокоил как мог, занял обоих финальными проверками самолетов на фюзеляже которого был нарисован герб Российской империи и надпись «Русский Авион». В спешке никакого другого названия мы не придумали и обижать инженера, срочно все меняя не хотелось.