Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Даль Ри

— Пошто сиротой меня чуть не оставил?! Пошто греха столько на душу взять хотел?! Пошто ты так, Сёмушка?!.. — Марфуша роняла слова одно за другим, окончательно уйдя в свою скорбь. Кажется, Семён не внимал ей, а окончательно зарылся в собственное страдание.

Тем временем мой взгляд упал на пустую бутылку в углу будки. «Шустовъ». Край этикетки был оторван. Я не стала примерять тот обрывок, что некогда нашла на путях, да и не было у меня его с собой, но уже твёрдо знала, что подойдут они друг к другу, как кусочки мозаики.

Гавриил Модестович наконец отдышался. Строго оглядел несчастных супругов, понял, что больше они не представляют опасности, а затем проследил за моим взором. Вскоре он увидел то, на что глядела я. Его тяжёлый усталый взгляд заставил меня повернуться. Мы не сказали друг другу ни слова, но в них и не было нужды. Вяземский вздохнул, я поджала губы.

Раньше казалось, что, обнаружив преступника, первым же делом кинусь его душить и поносить последними словами. Однако сейчас мне не хотелось ни того ни другого.

— Ну, что, Семён?.. — наконец заговорил инспектор, придвигая себе стул. — Расскажешь зачем жену погубить хотел? Да и себя заодно?

— А что рассказывать? — глухо проговорил Кувалдин. Он вытер рукавом рубахи мокрую слипшуюся бороду. Взгляд у него был совершенно отсутствующим, словно ему всё-таки удалось исполнить последнюю задумку. — Жития-то мне больше нет...

— Тебе-то, может, и нет, а невинную душу отправлять на тот свет тебе права никто не давал.

Семён повернулся к Вяземскому и долго глядел тому в лицо. При этом лицо у самого Семёна ничего не выражало.

— А у кого ж такое право есть? — вопросил он надломленным голосом человека, который всё потерял.

— У бога, — ответил инспектор.

— У бога... — повторил обходчик. — Бог-то нашу Дунечку и прибрал. А нам-то на кой теперь жить?

— Не гневи! Не гневи Господа! — воскликнула Марфуша. — Не гневи, Семён! Дунечка наша... Дитятко единственное!.. Дуняша!.. — голос её сорвался на плачь.

Кувалдин безучастно сидел в её объятьях и не шевелился.

Я присела на лавке в углу и наблюдала за этой душераздирающей сценой. Нужно было дожать, добраться до сути. Но так тяжко стало на душе, что я сама едва не рыдала.

— Я ведь всё... — проговорил Семён. — Всё для Дунечки сделал... Даже того, чаго делать не можно, а всё равно сделал... А она вот...

Он замолчал. И тогда вступил инспектор:

— Что ты сделал, Семён?

Последовало долгое молчание. А затем Кувалдин ответил:

— Страшное сделал. Страшное. Грех на душу взял. Только чтоб Дунечка оправилась.

— Ничего ты не сделал! Не сделал! — закричала Марфуша и бросила расцеловывать мужу в порыве какого-то безумия. — Не сделал! Не сделал!..

— Сделал, — Семён аккуратно отстранил её. — Сделал, Марфуша.

— Так поведаешь нам? — спросил Гавриил Модестович.

Кувалдин скорбно кивнул:

— Поведаю. Всё поведаю.

— Полагаю, болт на путях ты подпилил? — подтолкнул его в нужном направлении Вяземский.

Обходчик поначалу будто бы удивился, но потом снова кивнул:

— Я.

— Зачем?

Он вздохнул:

— Надо так было. Только я ж не думал, что так всё выйдет... Да петуш ведь тоже не думал, а в суп попал...

— Рассказывай, Семён. С самого начала.

Последовал новый вздох. Кувалдин высвободился из объятий жены, отсел к кровати, на которой лежала Дунечка, поправил ей простынку и вновь заговорил:

— Думал, один раз всего. Решусь — оно ж меня станется. Что мне в аду гореть опосля жизни, что при жизни свету белого не видеть — что за разница? Так хоть где-то житие будет. Делов-то невесть как хлопотно. Одна душа за другую. За родную-то душу... А Дуняше же лекарство хорошее отыскали. Дохтор божился — дорогое да жуть какое лечебное... Ну, я к начальнику-то станции, Константину-то Аристарховичу, а он в отказ. Говорю: отработаю всё, по гроб жизни должен буду, а он — нет и нет, заупрямился. Говорит, себя пожалей, что ж ты, совсем уж скоро допьёшься. Моралей мне читать стал, застыдил. Мол, и так ты в долгах как в шелках... И вот молиться я стал. Уж не знаю, кто молитву-то мою услыхал — бог али ещё кто другой... Да только деньгами-то меня и сманили. Говорю же: делов-то — болтик один, а там уж дело, считай, сделанное. Увести подальше, да разговор завести, да на жалость надавить, да водкой угостить... Водку-то мне добрую дали, чтоб уж наверняка...

— Ты собирался опоить моего отца? — спросила я, не веря своим ушам.

— Глоточек всего, — оправдывался Кувалдин. — А там уж, говорят, кому надо пожалуют. Начальник станции на службе пьянствует — скандалу не оберёшься...

— Зачем? — задал вопрос Гавриил Модестович. — Ты хотел, чтоб его уволили?

— Не я, — ответил Семён. — Кто денег пообещался, тот и хотел. Моё дело маленькое было. Питьём соблазнить, да в нужное время привести...

— Мой отец не пил алкоголя, — отчеканила я.

— То-то и оно, Пелагея Константиновна, то-то и оно, — обходчик вздохнул. — Не стал он пить, а стал ругаться, да последними словами меня крыть. А тут поезд как раз. Руки как-то сами зачесались...

У меня тоже, признаться, руки в тот момент зачесались, но я не пошевелилась, не дала себе спуску.

— Да что ж ты такое городишь, Семён?! — попыталась его остановить Марфуша. — Зачем наговариваешь на себя?!

— Не наговариваю. А самую, что ни есть, правду толкую, — произнёс он глухо.

— Значит, не намеревался ты убивать Константина Аристарховича? — задал следующий вопрос инспектор.

Марфуша опять зарыдала, но на этот раз совсем тихо, печально, уткнувшись лицом в ладони.

— Намеревался али нет, а наказ был строгий дан — что начальника загубить надобно. За то и платили. Наказ и исполнил.

Рыдания Марфуши переросли в протяжный вой, но никто не обращал на неё внимания.

— А склад с углём? — спросил Гавриил Модестович. — Твоя работа?

Семён в который раз кивнул:

— Моя.

— И заказчик, полагаю, один и тот же?

Снова кивок:

— Один.

Вяземский подался вперёд к сидящему у кровати Кувалдину, заглянул ему в глаза:

— Имя, Семён. Мне нужно имя. Кто тебе платил?

Виновник боязливо поджал губы, не желая говорить.

— Семён, этот человек согрешил ещё больше, чем ты, — вмешалась я. — Он отнял у меня родителя. Ты должен сказать. Слышишь меня? Ты должен.

Кувалдин глянул на меня из-под густых бровей и опять кивнул:

— Скажу. Всё скажу. Терять мне всё равно нечего.

Глава 54.

Следующим днём на службе я появилась значительно позже нужного времени, но вовсе не потому что проспала или решила прогулять. Просто с утра появились другие дела. И как только появилась в станционной конторе, тут же навстречу мне вылетел сердитый Климент Борисович.

— Пелая Константиновна! Позвольте испросить!.. — и тотчас оборвался. С лица Толбузина моментально слетела вся краска. Такое ощущение, что он был близок к обмороку. — Но... Позвольте... Что тут?.. Как это понимать?..

Начальник станции попеременно глянул на меня, затем на инспектора, а после — на начальник полиции, который сопровождал нас.

— Гавриил Модестович, что тут происходит? — обронил Толбузин.

Его отпрыск не заставил себя долго ждать и присоединился к общему скоплению. Другие работники конторы вытянули носы и навострили уши. Всем стало любопытно, какой сюрприз ждёт впереди. А сюрприз, несомненно, дожидался своего часа.

Впрочем, для меня сюпризом откровения Кувалдина не стали. Я давно должна была догадаться, ну, или хотя бы сделать такое предположение. Однако, каюсь, в эту сторону я почему-то упорно не смотрела. Как часто бывает в детективах, настоящим злодеем оказывается самый благодушный и неприметный персонаж, на которого обратишь внимание в последнюю очень. Так же и разгадка тайны, над которой мы с князем так долго ломали головы, всегда лежала прямо на поверхности, а мы в упор не замечали.

— Правосудие, Климент Борисович, — строго заявил Вяземский. — Здесь происходит правосудие.