Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Даль Ри

Игнатов всё рыдал и убивался, потом стал умолять не увольнять его. А если уж уволят, то пусть хоть Карпова не трогают. Рыданиям его не было ни конца ни края, и князь в итоге сжалился.

— Не уволят тебя, раз уж ты не причастен к гибели начальника станции.

— Не причастен! Не причастен! Вот вам крест! Вот вам крест! — обходчик стал креститься беспрерывно. — Крест святой непогрешимый! Христом-Богом клянусь!

— Савелий, — успокоила я его и положила ладонь ему на плечо, — но всё же твой бушлат, тот, что с оторванной пуговицей, возможно, был в тот день на виновнике...

— Бушлат?.. — Савелий прекратил причитать и несколько раз судорожно моргнул. — Да бушлат-то... Бушлат-то я в бараке нашенском оставил... Ага... Да, знамо дело. Оставил, как есть, — он сам себе кивнул. — Тодысь, кажись, и пуговица-то отвалилася...

— Кто его мог надеть? — спросил Вяземский.

— Да почём же мне знать, барин? — Игнатов скривился, готовый вновь разразиться слезами. — Не было ж меня... Сказал же...

— А кто тебе деньги отдал? — прервала я. — Ну, те, целковые?

— А, деньги?.. — он снова призадумался. — Так Семён же...

Я резко втянула носом воздух, но он словно застрял поперёк горла.

— Семён? Семён Кувалдин?

— Ну, да...

Я припомнила, как на следующий день встретила Семёна и попросила провести меня на место трагедии. Он странно вёл себя, всё время прятал глаза, точно грызло его что-то...

— Кувалдин уже несколько дней на службе не появляется, — заметил Гавриил Модестович.

— С дочкой у него плохо, — сказал Игнатов. — Совсем ей худо стало...

— Девочка давно болеет, — прибавила я. — Семён очень переживает из-за этого. Часто брал дополнительные смены, чтобы побольше денег заработать...

— Всё так! Всё так! — закивал Савелий. — Единственная она у него! Убивается он! Других деток бог-то не послал! А дочь больная уродилась! Он за неё душу продать готов!..

Полагаю, Савелий вкладывал в эти слова положительный смысл. Но я услышала совсем другое. И Гавриил Модестович тоже. Мы с ним переглянулись, и, полагаю, у нас обоих в тот момент в голове прозвучала одна общая мысль...

Глава 52.

К дому Кувалдина мы двинулись немедленно. Почти бежали, не взирая на снег и холод. Кувалдины жили в том же посёлке, как и большинство обходчиков. И хотя путь был недолгим, казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы достигли нужной калитки.

Почему я сразу ничего не заподозрила?..

Наверное, потому что была ещё в шоке: и после гибели отца, и после своего, так сказать, внезапного перемещения, да и после того, что случилось со мной в прошлой жизни. Всё наслоилось, навалилось разом. И всё же кое-какие смятённые чувства одолели меня тогда — да, помню... Просто в тот момент мой ум больше занимал сам факт смерти. Я уже чуяла, что это никакая не случайность, но сразу обозначить подозреваемого была не в силах. Я ведь не экстрасенс, хотя интуиция подсказала безошибочно — дело нечисто, и хотя бы за это я благодарила своё чутьё.

А подумать на Семёна и впрямь было бы странным. В отличие от Игнатова, он как раз не был образцовым работником, но у него всегда имелась серьёзная причина, которая и останавливала моего отца от решительных действий на его счёт, хотя выговоры Кувалдин получал регулярно. Однако все его жалели из-за больной дочери, в том числе я, в том числе Константин Аристархович, да все проникались сочувствием к этому тихому и вечно усталому человеку, который не жалел сил, чтобы справиться с бедой.

Семён правда старался. Но все знали, что вот уж он и на работе не брезгует опрокинуть. Опять же, старались закрывать глаза — в конце концов человек несчастный, но вреда от него особо нет...

А сейчас получалось так, что вред он всё же мог причинить. И хотя верить в это до сих пор не хотелось, но то же самое чутьё упорно твердило — вот тут и есть ключ. Нравится мне это или не нравится, а тихий отец семейства с высокой долей вероятности именно тот, кого мы с Гавриилом Модестовичем так долго искали.

Подбежав к калитке, мы тотчас пустились к дому. Но вдруг замерли: уже смеркалось, и в крошечном окошке мелькал свет зажжённой свечи, однако привлекло нас другое — крик. Истошный крик.

— Убью! — заревел чей-то безуиный голос в темноте.

Я и Вяземский сначала попытались понять, кто и почему кричит.

— Убью, стерва!

— Невиноватая я, Сёмушка! Бога побойся! Побойся бога!

— Некого мне нынче бояться! Некого, Марфуша! И тебе бояться некого тапереча!

— Семён! Нет!..

Мы бросились за дом — оттуда и доносились страшные крики. А как только повернули за угол, разглядели ещё более страшную картину: Кувалдин с топором в руках с расхристанной грудью из-под незаправленной рубахи гонялся по сугробам за женщиной. Она с трудом переставляла ноги, падала, снова пыталась подняться. Её спасало лишь то, что и Семён не мог двигаться быстро. Он тоже падал, опять вскакивал и продолжал гнаться за несчастной.

— Убью! Убью! — вопил он, не помня себя от гнева. — Нету мне больше жития! И тебе не будет!

— Сёмушка! Сёмушка! Смилостивись, богом заклинаю!

— Молись лучше, Марфа! Молись!

Кувалдин наконец настиг свою жертву. Та свалилась в снег, окончательно выбившись из сил. Женщина рыдала, крестилась, а тем временем над ней взметнулся топор. И он уже начал движение вниз.

Я закричала. Крик вышел глухим, хриплым. Кошмарная картина так и врезалась мне в память. Эти доли мгновения, когда смертельное оружие зависло в полёте над бедной Марфушей, растянулись в бесконечный ужас.

Гавриил Модестович среагировал вовремя: он ринулся напрямик и собственным телом сшиб безумного мужика. Семён грохнулся на спину, выронил топор. Марфуша заголосила. Я, кажется, тоже не сдержала новый крик. Но всё происходило настолько быстро, что замечать свои действия не было никакой возможности.

Вяземский и Кувалдин барахтались в снегу. Я наконец опомнилась и поспешила на помощь инспектуру. Конечно, он наверняка справился бы и без меня, но стоять в стороне я уже не могла. Попыталась их разнять, но меня тотчас сшибло с ног чьей-то ногой. И тогда я решила помочь хотя бы Марфуше.

Но не успела я ухватить как следует женщину за руку, как увидела, что Семёну всё же удалось вырваться. Он бросился наутёк. Гавриил Модестович, разумеется, понёсся следом. Я же быстро подхватила Марфушу, поставила её на ноги, а затем поспешила за князем и Семёном. Увидела, как они стремглав влетели в дом, и тоже побежала туда.

Когда мы влетели в будку — сначала я, а после и Марфуша, как раз застали момент новой борьбы. И она тоже была не на жизнь, а насмерть. Кувалдин болтался в верёвочной петле, свисавшей с потолка, а Гавриил Модестов пытался его вытащить.

— Семён!!! — заорала женщина.

— Пелагея! Быстро! — проскрежетал зубами инспектор, пытаясь удержать бузумца и не дать ему задохнуться. — Дайте мне что-нибудь острое! Скорее! Я долго не удержу его!!!

Я кинулась к столу, на котором и стояла свеча. Схватила первый попавшийся предмет — простой нож. Вяземский перехватил его из моих рук. Стал пилить верёвку, нож оказался тупым. Но уже через секунду Семён грохнулся на пол. Огрызок верёвки всё ещё болтался у него на шее. Обходчик истошно кашлял и ругался. К нему подлетела жена. И Кувалдин разрыдался в голос, но не оттолкнул её и больше не сопротивлялся.

Гавриил Модестович высился над ними и пытался перевести дыхание. Я тоже старалась отдышаться, а попутно осматривалась. Первое, за что зацепился мой взгляд, — маленькая девочка, годин восьми от роду, бледная и неподвижная. Она лежала на кровати у стены на спине со сложенными на груди худыми абсолютно белыми руками.

Глава 53.

— Сёмушка! Сёмушка! — навзрыд причитала женщина, обнимая воющего мужа. — Пошто ты так со мной-то, Господи?! Пошто?! Горе-то какое-то! Горюшко нестерпимое!..

Они оба плакали и раскачивались из стороны в сторону. Пламя свечи нервно подрагивало, словно всякий раз пугалось страшного рёва безутешных родителей. Их маленькая дочурка оставалась недвижима, а её застывшее лицо больше не выражало никаких эмоций, хотя ещё хранило следы недавних мук. Отныне бедное дитя уже отмучилось. Господи, спаси и сохрани...