Красный генерал Империи - Павел Смолин

ввёл их в курс — Пекин, телеграмма Куропаткина, повышенная боеготовность по округу. Распоряжения мои были — простые. Селиванову — общее исполнение по плану, разработанному за прошлый месяц; немедленная отправка телеграмм по гарнизонам; шифрованное донесение в Петербург до конца дня. Кодинцову — последний осмотр всех расчётов в Хабаровске и Владивостоке, готовность к отправке полевой артиллерии в Благовещенск по первому распоряжению. Якимову — подвести оставшиеся запасы под полевые войска, не задерживая ни часа. Громову — переписать на голову лист дежурств в штабе, ночные смены, рассылка курьеров.

Все четверо кивали и записывали. Никаких обсуждений, никаких вопросов «а если». У меня в кабинете сидели — четверо штабных, которые за последний месяц видели, как готовится план, и теперь видели, как этот план запускается. Им не нужно было ничего объяснять.

— Господа, — закончил я, — у нас работа. Она долго ждала. Прошу — без суеты. По уставу.

Поклонились. Разошлись.

Я остался у карты с Селивановым.

— Андрей Николаевич. Я завтра еду в Благовещенск.

Он посмотрел на меня. Не удивился.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство.

— Возьму с собой Будберга и Северцова. Кодинцова попрошу остаться в Хабаровске — он мне здесь нужнее, чем там. Полк к Благовещенску перебрасывать пока не собираюсь, у Зарубина сил достаточно, плюс местные казачьи сотни. Но я хочу быть там лично — на случай, если Грибский дрогнет.

— Ваше высокопревосходительство…

Селиванов помедлил.

— Что, Андрей Николаевич?

— Простите за прямоту. У Вас в Хабаровске сейчас — узел всей координации. Округ — большой, Вы один. Если Вы уезжаете в Благовещенск, на Вас не будет связи.

— Я об этом подумал. Поэтому поедет со мной — и Артемий, и второй шифровальщик. Ставку командующего округом я фактически переношу на пароход. Пакеты, телеграммы, ответы — будут идти через меня там же, без задержек. На Вас остаётся — ежедневное управление штабом и руководство в моё отсутствие. Если у Вас возникнет что — телеграфируйте. Я отвечу в течение часа, по плотному коду. Вы у меня — мой заместитель тут.

Селиванов кивнул. Ему понравилось — что я об этом подумал заранее, и что я ему доверил Хабаровск.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Поехали готовиться.

В четыре часа дня я был у себя в кабинете. На столе — четыре пачки бумаг, разложенные Соломиным по важности. Соломин стоял у двери в полном своём канцелярском напряжении.

— Ваше высокопревосходительство. Что прикажете в Хабаровске на время Вашего отсутствия?

— Аркадий Васильевич. Канцелярию ведёте Вы. Все текущие дела — решаете сами, кроме тех, о которых Вы знаете, что я их хочу видеть. По таким — телеграфируете на пароход. Вы со мной служите семь лет, Вы знаете, что я хочу, а что нет. Я Вам доверяю по полной.

Соломин на мгновение поджал губы. Это, как я уже понял, был у него знак внутреннего удовольствия. Внешне он не дрогнул.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И ещё. Если будет что-нибудь от Витте — телеграфируйте сразу. Если будет что-нибудь от Куропаткина или из Гатчины — тоже сразу. Если от господ из круга, известного нам, — отвечайте уклончиво, ничего не обещайте, мне не докладывайте, оставьте до моего возвращения.

— Слушаюсь.

Он вышел. Я постоял у окна. На Амуре уже было видно, как «Великий Князь Владимир Александрович» подходит к пристани — Замятин получил телеграмму со штаба округа ещё в одиннадцать утра и за пять часов смог вернуть пароход к Хабаровску. Хороший капитан. Хорошее судно. Хорошо, что я его в Покровке тогда задержал на лето.

К ужину прибежал Артемий — взмыленный, с двумя саквояжами и моим портфелем.

— Ваше высокопревосходительство. Готов.

— И на пароход с конём?

— Артемий с конём не поедет, ваше высокопревосходительство. Я Гордиенко на пароходе хватит. А я тут поголову вожусь, у меня и в сухопутном порядке хорошо.

Я улыбнулся.

— Хорошо, голубчик. Тут так тут.

Утром двенадцатого июня мы отбыли — пароходом «Великий Князь Владимир Александрович», на этот раз спешно, с дополнительной парой лошадей в трюме, с парой ящиков патронов, с двумя шифровальщиками в каютах, и с пятью офицерами штаба в качестве вспомогательного персонала. Северцов и Будберг — со мной. Кодинцова я оставил в Хабаровске, как и обещал.

Замятин на мостике в этот раз не улыбался. Он, как и все мы, понимал, что эта поездка — другая. Он мне отдал честь, я ему ответил.

Мы пошли вниз по Амуру.

В каюте я сел за работу. На моём столе — теперь не Селивановский план как объект для чтения, а тот же план в рабочем экземпляре, в действии. Я по нему вёл — как по партитуре. Каждые два часа Замятин сообщал мне с мостика новую остановку, я готовил пакеты для отправки в станицы и в гарнизоны, шифровальщик их оформлял, на каждой пристани с парохода спрыгивал курьер на лошади и нёс распоряжения дальше. На шестой остановке, в Михайло-Семёновской — той самой — я с парохода не сходил. Замятин сам отнёс пакет в станичное правление. Я сидел в каюте и думал — про Ваську Замятина, которого выпороли. Жив ли он? Не знал.

К вечеру тринадцатого июня мы дошли до Благовещенска.

Город встретил меня — на этот раз без всякой парадности. На пристани стоял Зарубин — в полевой форме, без шпаги, в простой фуражке без всякой парадной нашивки. Грибского рядом не было. Это, я отметил, было неслучайно. Зарубин это устроил сам — он знал, что я приехал к нему в первую очередь, и не стал заставлять меня делиться вниманием на пристани.

Я сошёл по трапу. Подошёл. Пожал руку.

— Михаил Иванович.

— Ваше высокопревосходительство.

— Что у нас?

— Пока — спокойно. Орудия на батареях, расчёты обстреляны, патроны в полку подведены. По правому берегу — за последние сутки замечены передвижения цинских частей: три батальона перешли через мост к северу от Сахаляна, к городу. Это — пехота. Артиллерии за ними не идёт, но я думаю, пойдёт в течение недели.

— Население?

— Все в городе. Китайские лавочники, огородники — все на местах. Распоряжений от Константина Николаевича по ним — никаких.

Я кивнул. Зарубин выдержал свою часть договорённости — Грибский ничего не предпринимал по китайскому населению. Это было ровно то, что мне нужно.

— Поехали к Грибскому.

— Поехали, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге Зарубин коротко изложил положение. У Грибского — хорошее настроение,