Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков
Вот он пошел на отчаянный прием. Сделал ложный выпад белым мечом, и, когда я среагировал, черный клинок, словно ядовитое жало скорпиона, рванулся прямо мне в горло из-под руки. Смертельный удар. Уклоняться было поздно.
И тут во мне что-то щелкнуло. Осторожность, желание взять пленного — все это испарилось, сожженное окутавшей меня безудержной яростью. Он сам сделал свой выбор! Он выбрал смерть.
Мое тело среагировало без приказа. В этот раз я не стал уворачиваться. Вместо этого сделал шаг навстречу удару. Мой левый меч пошел вниз, отбивая черный клинок убийцы в пол с такой силой, что во все стороны брызнули искры. И он на мгновение открылся. Всего на короткий, практически неуловимый миг. Но мне этого хватило.
Мой правый меч описал короткую, ослепительную дугу. Быстро. Неумолимо. Идеально.
Не прозвучало ни предсмертного крика, ни стона. Лишь тихий, влажный звук разрезаемой плоти и кости. Голова в змеиной маске на миг замерла в воздухе, изумрудные глаза-камни смотрели на меня с немым вопросом, а затем рухнула на пол и покатилась, оставляя за собой кровавый след.
Тело еще секунду постояло в своей изящной стойке, затем медленно, почти церемонно, осело на колени и завалилось набок.
Я стоял, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта — адреналин и остатки магии покидали тело. В комнате пахло озоном, кровью и смертью. Я посмотрел на отрубленную голову, на остекленевшие глаза за маской. Этот человек был орудием. Искусным, смертоносным. Но всего лишь орудием.
Подняв свой правый клинок, все еще чистый, несмотря на последний смертельный удар, я поднес его к лицу в старом рыцарском жесте — отдавая дань уважения мастерству павшего воина. Пусть его бог примет его душу. Мне же предстояло иметь дело с теми, кто его послал.
Развернувшись, я вышел из квартиры. На улице уже стояло оцепление. Мои гвардейцы в синей форме, маги в серых плащах с горящими жезлами. Лица у всех были бледные, испуганные.
— Ваше Величество! Вы ранены?
— Ничего, — отрезал я, снова надевая на себя маску невозмутимого правителя. — Убрать. Найти всех, кто связан. Доложить.
Я прошел к уцелевшей машине. Водитель, белый как полотно, держал дверь открытой.
— Ваше Величество, может, вернемся во дворец? Обеспечим безопасность…
— В Приказ, — сказал я тихо, садясь на сиденье. — Как и планировалось.
Дверь закрылась, отсекая лихорадочную суету и крики. Машина тронулась. Я закрыл глаза, чувствуя, как дрожь отступающей схватки наконец-то проходит по моим рукам. Но внутри оставалась ледяная пустота. Охота началась. И теперь я знал, что оставлять живых свидетелей — роскошь, на которую у меня больше не было права.
Приказ Тайных Дел, обычно напоминавший замерзшее болото — спокойное на поверхности, но кишащее скрытой жизнью в глубине, — сейчас походил на растревоженный улей. В длинных, слабо освещенных коридорах сновали то туда, то сюда курьеры и младшие офицеры, их шаги отдавались частым, нервным стуком по каменным плитам.
Отовсюду слышались приглушенные, отрывистые команды, хлопали двери, то и дело трезвонили телефоны в боковых кабинетах. Весть о покушении на императора, словно внезапный удар грома посреди ясного дня, всколыхнула это подземное царство, и теперь каждый его обитатель судорожно пытался доказать свою полезность, свою бдительность, свою непричастность.
Я бесстрастно прошел через эту суматоху, как ледокол через хрупкий лед. Не обращая внимания на застывающих в почтительных позах агентов, на испуганные взгляды, на общий гул тревоги. Внутри меня все было пусто и холодно. Ярость от уличной бойни, адреналин от схватки с убийцей — все это осталось там, за толстыми стенами, превратившись в тяжелый свинцовый шар на дне души. Сейчас меня интересовало только одно. Арина.
У дверей в глубинный блок, где располагались казематы для особо важных заключенных, меня ждал полковник Бекендорф Фридрих Германович. Бывшая правая рука Разумовского, а теперь — формальный заместитель Натальи. Человек-призрак с лицом бухгалтера и душой палача.
Он был бледен, но собран, его бесцветные глаза за прозрачными стеклами очков бесстрастно оценили меня, отмечая отсутствие ран, пыль на мундире, холодную ярость во взгляде.
Я планировал оставить его на прежнем месте, в роли заместителя уже Темирязьевой. Да, она молода и должного опыта у нее нет. Но опыт — это как раз дело наживное. Тем более, если ей будут оказывать содействие и помощь. В бом случае отдавать столь могущественную организацию в чужие руки было бы верхом глупости. А брать с Бекендорфа клятву я не хотел — без особых причин, просто на интуитивном уровне.
— Ваше Величество, — отчеканил он, по-военному лихо щелкнув каблуками. — Глубочайше соболезную… Меры приняты, ведется расследование…
— Где она? — прервал я его, не желая выслушивать стандартные бездушные формулы.
— В третьей допросной. Все готово.
— Проводите.
Бекендорф, что отреагировав на мое настроение, больше не произнёс ни слова, лишь развернулся и повел меня по узкому, тускло освещенному коридору.
Воздух здесь был спертым, пахло сыростью, лампадным маслом и чем-то еще — сладковатым, лекарственным запахом усталой боли.
Мой провожатый остановился у массивной железной двери с глазком, кивнул дежурному. Тот щелкнул болтами, и дверь со скрипом отворилась.
— Оставить нас одних, — велел я, переступая порог. — И обеспечить отсутствие слушателей.
— Так точно, — коротко ответил Бекендорф, и дверь закрылась за моей спиной с тяжелым, окончательным звуком.
Комната была невелика, без окон. Единственный источник света — матовая лампа под потолком, бросающая жесткие, контрастные тени. Посредине — прочный железный стол, прикованный к полу. По ту сторону стола — Арина.
Ее руки были пристегнуты к стулу наручниками из тусклого темного металла. Осквернители. Сплав, гасящий любую магию, вызывающий у магов постоянную легкую тошноту и головокружение.
Она сидела, сгорбившись, ее обычно безупречно уложенные каштановые волосы были растрепаны и тусклы. Лицо… Лицо было бледным, исхудавшим, но на нем не было ни страха, ни отчаяния. Лишь усталое, холодное ожидание.
Я сел напротив, положив ладони на холодный стол. И просто смотрел на нее. Всего несколько недель назад это лицо вызывало во мне тепло, легкое головокружение, острую нежность. Она умела смеяться так, что едва заметные морщинки у глаз лучились искренней радостью. Она умела слушать, тихо склонив голову набок, и в ее молчании была мудрость. Она смогла проникнуть не только в мою постель — там много кто побывал. Она залезла в прямиком душу.
