Мстислав Дерзкий. Часть 6 - Тимур Машуков
Я не удивлялся. Теперь — нет. Я просто кивнул, заставляя ее продолжать.
— Адмирал Корнилов? Его сын проиграл в карты целое состояние. Ему должны были отрубить руки. Разумовский «помог», а потом поставил адмирала перед выбором — или тот «теряет» секретные карты минных полей у берегов Скандинавии, или его сын станет калекой. Карты «потерялись». И Тройственный союз… О, да, его щупальца дотянулись и туда! Через торговые дома, через банкиров-посредников он финансировал партию войны при дворе короля фракийцев. Он стравливал всех со всеми, чтобы Империя все больше истощалась в бесконечных конфликтах!
Она дышала часто и прерывисто, ее грудь тяжело вздымалась, а слова вылетали сплошным, горьким потоком.
— А османы… Да, он пытался предупредить старого султана о готовящемся покушении. Хотел заработать его доверие, получить влияние на Босфоре. Но османы, глупые и заносчивые, не поверили. Сочли это провокацией. Султан умер, как и был запланировано. Помню, он тогда был в ярости. Все планы пошли псу под хвост. Как же он ругался тогда на тебя…
Она назвала еще несколько важных имен. Чиновников, военных, банкиров. Я запоминал их, раскладывая по полочкам в своей голове. Каждое имя — гвоздь в крышку ее собственного гроба.
Она говорила, как на исповеди, срываясь на судорожные рыдания, потом снова собираясь с духом и продолжая. Она раскаивалась. Искренне ли? Сложно сказать. Возможно, раскаивалась, потому что поняла — это конец. Финал. Занавес. Не будет для нее никакого «потом». Ни богатства, ни власти, ни жизни в тени нового правителя. Только холодные стены темницы, плаха и топор палача.
И вот она замолкла. Выдохлась. Вся ее подпорченная, грязная жизнь была вывернута наизнанку и выставлена передо мной, распятая на позорном столбе. В камере повисла тишина, нарушаемая лишь ее прерывистыми, всхлипывающими вздохами.
Я медленно поднялся. Стул отодвинулся с резким скрежетом. Арина вздрогнула и подняла на меня заплаканные, полные отчаяния глаза. И в них светилась последняя, крошечная искра надежды. Может быть… Может, узнав все это, я…
Но ее надеждам не суждено было сбыться. Предательства я не прощал. Никогда.
— Завтра тебя казнят, — сказал я, и мой голос прозвучал абсолютно ровно, без злобы, без сожаления. Просто сообщил этот факт. — Без боли. Как и обещал.
Я повернулся и сделал шаг к двери. Потом все же оглянулся.
— Прощай, Арина. Мне жаль, что так все вышло.
И вышел. Не оглядываясь. Железная дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от того, что должно остаться в прошлом. Но она не смогла полностью заглушить доносящийся из камеры звук. Сначала это был тихий, недоуменный всхлип, затем — громкое, горловое рыдание, и, наконец — длинный, пронзительный, животный вой, полный невыразимого горя, страха и осознания всей глубины своего падения. Вой, в котором тонули все ее слова, все ее признания, все ее слезы.
Полковник Бекендорф стоял рядом, бесстрастный, как истукан.
— Ваши дальнейшие распоряжения, Ваше Величество?
— Исполнить приговор на рассвете, — сказал я, идя по коридору прочь от этого места. — Обезглавить. Чисто и быстро. И подготовьте мне полный протокол ее показаний. У нас много работы, полковник. Очень много работы. Дубликаты отправьте Темирязьевой. И начинайте тщательную проверку по спискам. Не исключаю, что она могла кого-то и оболгать.
— В таком случае, возможно, имеет смысл не торопиться с казнью? Порасспрашиваем еще…
— Нет. В этом нет смысла. Она рассказала все, что знает. Все, что теперь я могу для нее сделать, это подарить легкую смерть. Да, что там у нас по грузинскому делу?
— Оба фигуранта допрошены, ждут суда. Информации много, но пока она не актуальна.
— В расход обоих. Позаботьтесь о том, чтобы судья вынес смертный приговор. Кавказ, увы, выступил на стороне наших врагов, и они должны четко понимать, что с ними будет, если попробуют слишком сильно давить. Они — часть Российской империи, как бы ни хотелось им считать иначе. А значит, кроме как государственной изменой, я действия местных князей назвать не могу. Соответственно и казнь должна быть публичной. Горцы понимают только силу — словами их убедить невозможно.
— Как прикажете, Ваше Величество, -поклонился Бекендорф.
Дверь Приказа Тайных Дел захлопнулась за моей спиной с таким же финальным звуком, с каким в камере оборвался тот душераздирающий вой.
Я вышел на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки, остановился на ступенях. Воздух казался особенно холодным и чистым после затхлости казематов. Вдохнул его полной грудью, стараясь выгнать из легких мерзкий запах страха, предательства и разбитых надежд. Одна нить была оборвана. Но клубок зла только начинал разматываться.
Я был задумчив. Нет, не так. Я был пуст. Как будто из меня не просто вынули какие-то чувства, а выскребли все внутренности, оставив лишь холодную, обожженную скорлупу. И в этой пустоте, в этом звоне тишины после бури ярости и ледяного допроса, медленно, неумолимо, начала подниматься настоящая усталость. Не физическая — с ней я бы справился. Душевная. Та самая, что грызет изнутри, напоминая, что даже каменные стены крепости могут рухнуть от эрозии, а не от удара тарана.
Арина. Да, к ней было особое отношение. Любил ли я ее? Нет. Я давно перестал путать страсть, удобство и доверие с любовью. Любовь — роскошь, непозволительная для императора.
Но я доверял ей. Впустил ее в тот узкий круг, где можно было на миг расслабить плечи, скинуть маску непогрешимости, просто помолчать, глядя на огонь в камине. Она была умна, остра на язык, понимала все с полуслова. И ее предательство ударило не столько по гордости, даже не по самолюбию. Оно ударило по последним остаткам веры в то, что хоть что-то может быть настоящим. Что хоть кто-то рядом со мной не играет роль, не ждет выгоды, не держит за спиной кинжал.
Оно оставило послевкусие пепла и глупой, щемящей обиды. Обиды не императора, а человека, которого снова, в который уже раз, подло обманули.
Я потянулся к карману за платком, чтобы вытереть внезапно проступившую испарину. Поймал взгляд моих гвардейцев. Рука дрогнула и опустилась. Не время показывать слабость.
В этот момент во внутреннем кармане мундира зазвонил телефон. Резкая, требовательная трель бесцеремонно разорвала вечернюю тишину. Я
