Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Даль Ри

Климент Борисович снова повернулся к нам. Он постарался выровнять осанку и заговорил значительно мягче:

— Возможно, моя резкость была чрезмерной, Гавриил Модестович. Вижу, вам пришлось нелегко, — он оглядел внешний вид Вяземского, по которому легко было сделать вывод, что инспектор тут явно не развлекался. — Приношу свои извинения, князь. Но поймите же меня, на мне высокая ответственность. Я ратую за своё дело…

— Недолго вам осталось ратовать, — безразлично бросил Вяземский.

— Простите… Как это понимать?.. — вытянулся по струнке Толбузин.

— Понимайте, как знаете, — ответил Гавриил Модестович и потянул меня прочь. — Идёмте, Пелагея. Нам обоим нужно согреться как можно скорее.

— Да, но дети… — сопротивлялась я.

— Климент Борисович о них позаботится. Верно говорю, Климент Борисович?

— Не извольте сомневаться, господин инспектор, — покорно сник начальник станции.

Мы с князем прошли мимо него. Вскоре нашли свободные сани и смогли наконец отправиться в город.

Глава 48.

Признаться, на меня напало какое-то жуткое смущение… Вроде ничего вопиющего не случилось, а состояние было такое, словно согрешила самым страшным грехом.

Ну, зачем я полезла к Гавриилу Модестовичу с поцелуем? Зачем?..

Он, конечно, не сопротивлялся, да и вообще, похоже, был не против. И всё же… Первым был именно мой порыв. Я совсем потеряла голову от эмоций, перестала контролировать свои действия. А в итоге с головой выдала себя, чего делать ни в коем случае нельзя. Никогда. Это просто непозволительно — открываться мужчине, показывать ему свои чувства. Потому что такое поведение может легко обернуться боком — мне ли не знать…

Рука Вяземского аккуратно легла на спинку кресла за моей спиной, а затем осторожно опустилась на плечо.

Я вздрогнула и быстро отсела, тут же отвернулась в противоположную сторону от инспектора. Убрал он руку не сразу.

— Вы, должно быть, замёрзли, Пелагея?.. — начал он.

Но я перебила:

— Всё в порядке. Сейчас согреюсь.

Рука наконец вернулась в нормальное положение подле хозяина и подальше от меня.

— Вы всё ещё взволнованы?

— Да, но уже по другому поводу, — отчеканила я, давая себе твёрдую установку больше никогда и ни при каких обстоятельствах не позволять себе вольностей. — Кажется, я нашла тот самый бушлат.

— Бушлат?..

Я повернулась к Вяземскому и просверлила его строгим взглядом:

— Конечно, Гавриил Модестович. Бушлат. Вы, что, забыли? Мы нашли пуговицу, оторвавшуюся от бушлата.

— О, конечно, — спохватился инспектор. — Я просто… немного задумался…

— И сейчас самое время подумать прицельно — что с этим делать. В это самом бушлате сегодня был Савелий.

— Савелий Игнатов? — переспросил Вяземский. — Обходчик?

— Именно.

Гавриил Модестович на некоторое время замолчал, потом проговорил:

— Если вспомнить, что говорил Прошка о росте подозреваемого…

— Савелий идеально походит, — закончила я его мысль.

— Но одной оторванной пуговицы недостаточно. Он мог её посеять недавно или же намного раньше трагедии…

— Нет, — отрезала я. — Игнатов сам мне признался, что пуговица отсутствует примерно месяц. Случись это давно, ему бы наверняка кто-то сделал выговор. К тому же сейчас, когда я пытаюсь припомнить его в последнее время, он как будто бы специально не надевал бушлат. Один раз на это обратил внимание даже Климент Борисович. И лишь сегодня Савелий появился в бушлате.

— Наверное, боялся, что его отчитают за ненадлежащий вид казённой формы. Но почему же сразу не исправил огрех?

— Кто его знает… — протянула я. — Но была и другая подозрительная ситуация с Игнатовым.

— Какая же? — заинтересовался Гавриил Модестович и снова подвинулся ближе.

Я постаралась не придавать этому никакого значения и сразу же выкинула из головы.

— Как-то раз я застала его в булочной. Он закупал много всяких недешёвых продуктов.

— Что же в этом подозрительного?

— Ничего, если бы имелось какое-то событие — праздник или выходной. Но был обычный будний день, да и, по словам самого же Савелия, он ничего не праздновал. Притом расплачивался целковыми, а зарплата меж тем только намечалась. Предыдущая была уже давно. Конечно, он мог скопить… Но поймите, это случилось буквально через пару дней после похорон моего отца, — я уставилась на инспектора с вопросом и мольбой, но в то же время пытаясь убедить его в своих догадках.

Почему-то мне казалось, сейчас Вяземский внезапно откажется воспринимать меня всерьёз. Наверное, потому что сегодня я так позорно сглупила…

— И впрямь подозрительные совпадения, — спокойно заключил Гавриил Модестович. — Знаете что, Пелагея… Константиновна, — он чуть запнулся, когда добавлял отчество, — завтра же мы отправимся к Савелию Игнатову и проведём допрос по всей форме.

— Уверена, он станет всё отрицать…

— Не беспокойтесь, — прервал меня инспектор. — Даже если попробует держать оборону, долго не протянет. Люди, на которых лежит тяжкий грех, невольно желают покаяться, облегчить душу. А если их вдобавок припугнуть не только Божьим судом, но и вполне реальным, обычно сдаются быстро.

Я кивнула и потупила взгляд:

— Надеюсь, вы понимаете в таких вещах много лучше моего.

— В таких — может быть, — протянул Вяземский неопределённо. — Но некоторые другие вещи так и остаются для меня загадкой.

— Сомневаюсь, что таковые имеются, — выдохнула я, не поворачивая лица.

— Не сомневайтесь, Пелагея Константиновна. Истину вам говорю, как на духу. И хотел бы кое-что прояснить, помимо нашего следствия. Возможно, вы сумеете дать мне ответ, касаемый одного происшествия сегодня…

— Ах, оставьте, — обрубила я, поняв, куда он клонит. — Нет никакой нужды поминать это. И, будьте любезны, Гавриил Модестович, впредь не заводить о том разговор. Сделайте одолжение — вообразите, что ничего не было, забудьте и больше не касайтесь этой темы.

— Хорошо, — после некоторого молчания ответил Вяземский. — Как пожелаете, Пелагея Константиновна. Сего вопроса я боле не коснусь. Это я вам обещать могу. Однако не могу пообещать, что забуду.

— Как вам будет угодно, Гавриил Модестович. И благодарю вас, — сухим официальным тоном заключила я.

Остаток дороги до моего дома мы проехали в полном молчании.

Глава 49.

Следующим же днём князь вновь появился у порога моего дома, как мы и условились. И я исключительно полагалась на то, что любые договорённости с Вяземским имеют одинаковую неоспоримую силу, независимо от того, относятся они к деловой сфере или к личной. Лишь на это мне и оставалось уповать, так уже всецело понимала, что вчера повела себя ужасно — мне нет ни прощения, ни оправдания.

Из-за того половину ночи не спала. Матушка даже прибежала ко мне в комнату и разбудила, когда, как выяснилось впоследствии, я начала кричать сквозь сон. Мне удалось всё свалить на вечернее происшествие. Мол, снова услышала крики детей. Евдокия Ивановна долго качала головой и обнимала меня. Конечно, она была страшно напугана, ещё больше моего, что я вообще ввязалась в этот ужас. И, конечно, даже представить не могла, что на самом деле во сне я слышу вовсе не крики детей, а дорогой моему сердцу бархатный баритон, который с вежливой улыбкой сообщает мне:

— Всё в порядке, Пелагея Константиновна. Нам просто не по пути, вы же понимаете...

А я смотрю на губы, которые произносят всё это — губы, которые я минуту назад целовала, и вдруг начинаю кричать, что есть сил: «Нет! Нет! Так нельзя! НЕТ!!!». Хотя уж я-то понимаю...

Да, понимаю: нам с Гавриилом Модестовичем действительно не пути. Пусть он никогда в реальности не говорил этих слов, но они настолько же очевидны, как факт того, что солнце восходит на востоке, а клонится к закату на западе. Все это знают — какой смысл каждый раз это повторять?

Точно также не имеет смысла повторять, что мы с князем друг другу — не пара. Он состоятельный человек, имеющий вес в обществе. И он не какой-нибудь захолустный тульский князёк. Гавриил Модестович родом из Петербурга, он столичный дворянин на государственной службе. А я мало того, что без отца и без титула, вдобавок ещё и без особых средств, приданого, статуса... Иными словами — у меня нет НИ-ЧЕ-ГО!