Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

портупею. Сапоги сбивали росу с бритвенно острых осок и в свете луны казалось, что он идет, распинывая бесценные алмазы. За его спиной, шагах в десяти, растянулись в цепочку жандармы — шесть человек, считая тех двоих, что тащили импровизированные носилки. Раненый на них не шевелился. Потерял сознание ещё в лесу, и с тех пор не доставлял никаких хлопот — ни стонов, ни попыток приподняться. Только мерно покачивался в такт шагам, и это было даже удобно.

Основные силы Борисов оставил в лесу, у моста и на мельнице, на всякий случай, хотя уже понял, что это бесполезно — вражины каким-то образом утекли сквозь его рогатки. Хотя, понятно, каким: если на тебя прет напрочь отбитая компания, да еще с бомбой — будь ты хоть каким слугой царю и отечеству, а отвернешься и сделаешь вид, что природу созерцаешь. Вот так заворожил тебя неземной красоты пейзаж реки в тумане, что никаких сил нет прервать любование…

— Ваше благородие, — Степанчук, вахмистр, поравнялся с Борисовым, ступая неслышно, как кошка. Голос у него был приглушённый, почти шёпот, но отчётливый. — Лес прочесали. От опушки до оврага. Ничего.

— Совсем ничего? — Борисов не обернулся.

— Никак нет. Следы есть, но старые. А свежих — хоть бы один. И выходов из того хода, кроме как в сторожке, не нашли.

Борисов остановился, окинул взглядом деревню. Та молчала, настороженно, как зверёк, заслышавший шаги.

— Значит, выход — здесь, — сказал он тихо. — В самой деревне. Или под ней.

— Выходит, так, ваше благородие.

— А ты, Степанчук, — Борисов повернулся к вахмистру, — ты сам-то как думаешь, где? И у кого? Неблагонадежные есть? Что староста-то говорил?

— Никак не могу сказать точно, ваше благородие, — Степанчук развёл руками. — Мужики бают, что все, как есть, преданы государю, никакой крамолы отродясь не видели и вообще, неграмотные. И не интересно им это.

— Веришь?

— В мужицкие байки верить не приучен. А приказ исполнять — приучен.

Борисов хмыкнул, но ничего не сказал.

Рядом, мешаясь под ногами, крутилась рыжая псина. Лайка, если присмотреться, но какая-то неправильная — слишком коротконогая, с прямым хвостом и ушами, которые торчали в разные стороны, как кирзовые сапоги. За ней, с делано-равнодушным видом, шёл мужик в рваном армяке и картузе набекрень. Охотник. Или, если называть вещи своими именами, браконьер. Но вслух этого никто не говорил. Зачем говорить то, что и так все понимают?

— Пёс-то твой, — Борисов кивнул на рыжую, — хоть чует что?

— А кто ж его знает, вашескородие, — мужик сплюнул сквозь зубы, но отвёл глаза. — Он у меня больше для души, чем для дела. Бегает, радуется.

Псина и вправду бегала. Не слушалась, не принюхивалась, а просто нарезала круги вокруг отряда, радуясь незапланированной прогулке. То забежит вперёд, то отстанет, то примется нюхать куст, задирая лапу. Охотник не окликал её, только иногда свистел вполголоса, без надежды.

— Так, — Борисов выдохнул, собираясь с мыслями. — Слушай приказ, Степанчук.

— Слушаю, ваше благородие.

— Входим в деревню. Полный обыск. С прочёсыванием. Каждый двор, каждый амбар, каждый подвал. Всё перевернуть. Солёных огурцов не жалеть, бочки кантовать. Ясно?

— Так точно.

— Безопасность государства, — Борисов понизил голос, — важнее любой закатки. Если они там, внизу, мы их достанем. Даже если для этого придётся разобрать деревню по брёвнышку.

Глава 14

Дальше от черта

— Батюшка барин, ууууу…

Очень информативно! Прямо как вечерний выпуск новостей, по которому потоптались два редактора, выпускающий и спец по безопасности и сохранению гостайны.

Я вгляделся в темноту колодца. Качающийся фонарь выхватывал стены сруба с кое-где выпирающими бревнами и зеркало воды. Сейчас оно не было таким безупречным, в аккурат посередине ворочался бегемотик и пытался что-то сказать… или сделать. Черт его разберет, живой — уже хорошо.

— Где-нибудь больно?

— Брюхо, батюшка барин… кажись того… отбил малехо

Как он умудрился отбить брюхо, если падал спиной? Велика ты, мать, природа человеческая, и все мы слепы пред тайны твоя.

— Шевелиться можешь? Но ногах стоишь? На обеих?

— Стою, батюшка. Воды примерно по грудь мне.

Значит, мне было бы в аккурат по уши, а Ксению или Машу накрыло бы с головой. Повезло, что Мартын не успел высоко забраться, а еще больше повезло, что колодец не был сухим. Вода — среда хоть и плотная, но вязкая, а гидродинамическое сопротивление хоть и растет с глубиной погружения, но зато обеспечивает равномерную нагрузку: вода давит на все тело сразу, а не только на пятки. Это распределило силу удара по большой площади. Теперь и с отбитым брюхом более-менее ясно: быстрое сжатие газа при гидравлическом ударе. Эффект: «конь копытом лягнул».

— Сейчас, батюшка барин, мало отдышусь и вдугорядь попробую. Как это ты так ловко, ну чисто обезьяна! — выдал солдат.

Тихонько рассмеялась Маша, сбрасывая внезапный испуг.

— Стой на месте, — распорядился я, — даже не пытайся. У тебя, небось, в сапогах сейчас два пруда, можно карасей запускать.

— Есть такое, барин, — признался Мартын. Помолчал секунду, и — Долго стоять-то? Оно, водичка-то студеная, отморожу себе все хозяйство.

— Не успеешь, — пообещал я, ощупывая колодезную веревку. Она оказалась новой, чуть толще моего большого пальца… за капроновую веревку такой толщины из своего времени я бы поручился не глядя, почти семьсот килограммов на разрыв — хватит за глаза и за уши. А вот пенька…

— Мартын, ты как, вообще, по веревке когда лазил?

— Мальчонкой на ярманке, — прогудело из колодца, — пятуха мамке добыл. Спущай веревку, спробую.

Я проверил крепление к верху, навалившись всем своим весом, кивнул и цинично подумал: если веревка выдержит Мартына, то на ней спокойно можно будет поднять хоть Ксению, хоть Машу, хоть сразу обеих, и не ползать по чужим огородам, разыскивая лестницу.

…Я не мог дать разумного объяснения этому чувству, но внутри словно включился обратный отсчет. Время уходило, времени было мало. Почему мне так казалось — не скажу и под расстрелом, но метроном тикал, заставляя торопиться.

Веревка дернулась несколько раз, потом натянулась как гитарная струна, и я, невероятным, запредельным почти усилием воли заменил привычное: «мать твою…» на «Пресвятая Богородица, спаси и сохрани нас, грешных». И твердил эту фразу, как заведенный, пока голова Мартына не показалась над срубом.

Ночь стояла полновластная, глубокая, по