Красный генерал Империи - Павел Смолин
— Это, ваше высокопревосходительство, отлично.
— Не льстите, Андрей Николаевич. Это пока что — заготовка. Готовить я научился за три недели. А исполнять — пока ещё не приходилось.
Селиванов улыбнулся уголком рта. Это, как я уже понимал, была у него манера — улыбаться без зубов, скупо, как смету согласовывают.
Мы посидели у него часа полтора. Я ему рассказал про Благовещенск — без всякой Михайло-Семёновской, разумеется, она в этот разговор не входила; про Грибского, про Зарубина, про береговую оборону, про обещанное мной интендантство и про мою договорённость с Грибским по китайскому населению. Селиванов слушал, кивал, иногда вставлял короткие вопросы. Один раз — про Линевича.
— Николай Петрович вас поддержал, ваше высокопревосходительство?
— Поддержал.
— Это, простите, для меня неожиданно. Николай Петрович — человек хороший, но осторожный. Он обыкновенно не спешит обещать. Если он обещал — это серьёзно.
— Это и было серьёзно, Андрей Николаевич. Он мне сказал прямо: «мы тут с тобой одни». Я это запомнил.
Селиванов кивнул.
— Это значит, что он сам считает положение серьёзным. Николай Петрович такие фразы попусту не бросает.
— Я тоже так подумал.
Помолчали. Селиванов отпил чая.
— Ваше высокопревосходительство, ещё одно. По плану — я за эти девять дней успел переписать его набело со всеми вашими поправками, плюс с моими, которые у меня появились по результатам ваших замечаний прошлой недели. Ещё двенадцать страниц. Если позволите — отдам через два дня в окончательном виде.
— Отдавайте.
Я встал. Селиванов встал.
— Андрей Николаевич. Я к вам как обычно, через день, утром. Завтра — дам знать.
— Слушаюсь.
Я вышел из штаба и поехал к себе. По дороге, по Тихменевской, я смотрел на свежее майское утро и думал, что в Хабаровске сегодня — настоящее лето впервые. На улицах было оживлённо, горожане шли в лавки, школьники возвращались с утренней службы (вчера, оказывается, был какой-то праздник, я не обратил внимания). Цвели какие-то деревья — белыми крупными цветами, по улице шёл от них тонкий медовый запах.
У дома меня встретил Артемий. На лице у него было торжественное выражение.
— Ваше высокопревосходительство. От Аркадия Васильевича. Привезли только что.
И он протянул мне толстый коричневый пакет — из плотной серой бумаги, с тяжёлой сургучной печатью военного министерства.
Я взял. Подержал в руке. Тяжёлый — листов на десять, не меньше. Печать — целая, не вскрытая. Адресовано — лично командующему войсками Приамурского военного округа, в собственные руки, с пометкой «секретно».
Курьер из Петербурга пришёл на день раньше, чем я ожидал. И с гораздо более тяжёлым пакетом.
— Спасибо, Артемий. В кабинет.
Я поднялся к себе. Сел за стол. Положил пакет перед собой. Посидел минуту, не трогая. Потом — взял серебряный нож-дельфинчик, аккуратно вскрыл сургуч.
Внутри было несколько документов. Сначала — само письмо от Куропаткина, на трёх страницах, ровного каллиграфического почерка военно-министерского переписчика, с правками самим министром. Затем — копия высочайшего рескрипта на моё имя, подписанная государем императором, в один лист с большой золотой печатью. Затем — приложение Военного министерства с разбивкой по моим шести пунктам, на четырёх страницах, с пометками «разрешается», «разрешается с оговоркой», «отказывается», «передаётся на усмотрение командующего». Затем — отдельная записка министра, на полстраницы, частная, без печати, с собственноручной подписью «А. Куропаткин».
Я начал с письма.
«Многоуважаемый Николай Иванович. Письмо Ваше за номером таким-то от 8 сего мая, доставленное курьером 18 числа сего же месяца, я с пристальным вниманием прочитал и в тот же вечер доложил государю императору. Государь изволил принять Ваши соображения весьма благосклонно и в течение часа обсуждал их со мной в Своём кабинете, по итогам какового обсуждения и составлен прилагаемый высочайший рескрипт».
Я отложил письмо, взял рескрипт.
«НАШЕМУ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ ГРОДЕКОВУ. Государь Император, изволив принять во внимание представленные Вами соображения и засвидетельствовав Своё особенное благоволение к Вашей служебной деятельности, изволил повелеть: разрешить Вам, в качестве командующего войсками Приамурского военного округа и приамурского генерал-губернатора, принять немедленно подготовительные меры по укреплению вверенных Вам областей, в объёме, согласованном с Военным министерством. Засим Государь Император желает Вам успеха в Ваших трудах. На сем рескрипте собственною Его Императорского Величества рукою написано: „Помоги Вам Бог. НИКОЛАЙ“. Гатчина, 19 мая 1900 года».
Я перечитал рескрипт ещё раз. Потом ещё раз. Потом отложил его, помассировал виски пальцами.
«Помоги Вам Бог».
Это, по русской дореволюционной традиции, была не просто формула. Это была — реальная личная резолюция. Государь сел и собственной рукой это написал. Потому что верил, потому что чувствовал, потому что считал — что важно. Не «согласен», не «утверждаю», а «помоги Вам Бог».
Что ж, голубчик. Спасибо. Раз он это написал — значит, у меня в Петербурге дело сейчас идёт лучше, чем я могу видеть отсюда. Витте, Куропаткин, государь — все втроём за подготовку. Это, в общем, мой максимум на сегодняшний день.
Я взял приложение Военного министерства и пошёл по моим пунктам.
Пункт первый — пополнение запасов в Хабаровске, Благовещенске, Никольск-Уссурийском до полной нормы военного времени. Разрешается полностью. Финансирование — из чрезвычайного фонда Военного министерства. Срок начала исполнения — немедленно, по получении настоящего рескрипта.
Пункт второй — приведение в повышенную готовность пароходного флота Амурско-Уссурийской казачьей флотилии. Разрешается полностью. Аналогично.
Пункт третий — усиление пограничных караулов на правом берегу Амура и на Уссури. Разрешается с оговоркой: только в порядке обыкновенной службы, без официального объявления, и без увеличения числа застав. Допускается удвоение количества караульных при существующих заставах.
Пункт четвёртый — подготовка дополнительных помещений для возможного размещения войск. Разрешается полностью.
Пункт пятый — летние сборы амурских и уссурийских казачьих сотен в полном составе. Разрешается с оговоркой: проводить сборы под видом обыкновенных летних учебных сборов, без объявления о боевой готовности; финансирование — из казначейства округа.
Пункт шестой — разрешить штабу округа разработку оперативного плана действий на случай осложнений в Маньчжурии. Разрешается полностью. План представить Военному министерству к 1 сентября сего года.
Шесть из шести.
Я откинулся в кресле и долго смотрел в потолок.
Шесть из шести. Без единого отказа. Только две оговорки — обе мягкие, обе с пониманием, обе по существу не отнимающие у меня ничего. Мне разрешено всё, о чём я просил, и сверху ещё — финансирование из чрезвычайного фонда Военного министерства, а это сумма, которая, по моим прикидкам, идёт на десятки тысяч рублей. Мне дали — карт-бланш. Под мою ответственность, разумеется.
