Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
— Да не помню я… Не знаю… Страшно мне стало ужасть как… И побежал я на станцию…
— Сразу побежал?
— Не сразу… Опосля только… А как прибежал, так там ужо все знали… Да только под поездом один Константин Аристархович-то и оказались… А другого, того, кто спорил-то с ним, того и не было… Значит, живой он… Значит, и сейчас где-то ходит…
— А как он выглядел?
— Не помню… — мальчик скуксился, и слёзы вновь потекли из его глазёнок. — Спиной он стоял…
— Он в бушлате был? В станционном?
— Ага, — он кивнул. — В бушлате…
— А ещё какие у него приметы были? — спросил Гавриил Модестович.
— Не помню…
— Постарайся, Прошка, — настаивал он. — Борода, может, у него была? Шапка какая-то особая?
— Не помню… Не помню… — мальчик совсем раскис и принялся плакать по новой.
— Может, станы или ботинки заметил? — не отставал инспектор.
— Не помню…
— Гаврил Модестович, — прервала я, — не давите на него. Он так только больше путается.
— Пелагея Константиновна, вы понимаете, что это значит?
— Да, понимаю, Гавриил Модестович, — ответила по возможности ровно и спокойно. — Понимаю, как никто другой. И я сразу говорила, что такое вполне вероятно. Вот только меня никто не слушал.
— Но теперь у нас есть живой свидетель…
— Никакой я не свидетель, сударь! — заголосил Прошка. — Я зря я вам всё рассказал! Зря!..
— Не зря, — поспешила я его успокоить. — Ты правильно сделал, что рассказал. Лучше бы сразу это сделал. Хоть бы на похоронах ко мне подошёл. Я бы всё поняла.
— Хотел я на похоронах вам сказать, — признался мальчик, — да и боялся… И сейчас боюсь…
— Тебе нечего боятся, — заверил инспектор. — Мы не выдадим тебя. Но будет лучше, если ты хоть что-нибудь вспомнишь.
Прошка опять сморщился от поступающих слёз:
— Хоть режьте меня, ничего больше не знаю…
— Не будем мы тебя резать, — терпеливо объясняла я. — И никто не причинит тебе зла, обещаю.
Он глянул на меня жалобно и моляще, и сердце моё защемило от боли.
— Ну, хоть скажи, какого роста был тот человек? — снова спросил Гавриил Модестович. — Хоть это ты помнишь?
Я уже хотела попросить его закончить допрос, как вдруг Прошка сказал:
— Росту, помню, великого был…
— Насколько великого?
Мальчик перестал плакать и внимательно оглядел инспектора:
— Не как вы, сударь. Другого росту, меньшего, но всё равно великого. Выше Константина Аристарховича, Царствие ему небесное…
— Ну, хоть примерно? — ласково попросила я. — Кто примерно такого же роста, как тот человек?
Прошка задумался, а потом сказал:
— Как Фёдор Климентович. Как Толбузин…
Глава 27.
Мы ещё раз пообещали Прошке, что сохраним его тайну и никому не выдадим, пока сами не дознаемся, о ком в действительности шла речь. Однако и у меня, и у Вяземского одновременно засела в голове одна мысль, навязчивая и жестокая, не дававшая покоя.
— Если так рассудить, — начал инспектор после долгого молчания, когда мы уже снова выбрались на дорогу, ведущую к моему дому, — получается вполне правдоподобная картина…
— Ох, Гавриил Модестович, вздохнула я, мне и верится, и нет, что… — я осеклась, но князь и так прекрасно знал, чем заканчивалась моя мысль: что Фёдор Толбузин не просто каким-то образом причастен к случившемуся, он и есть — главный виновник, преступник. Убийца…
— Возможно, случилась некоторая ссора, — продолжал рассуждения Вяземский.
— Вот только что им было делить? — возразила я.
— Но ведь Фёдор Климентович работает на станции. Быть может, провинился в чём-то.
— Он приступил к работе на следующий день после происшествия. До этого он бездельничал.
— Тогда, вероятно, он пытался заполучить этот пост, а ваш отец не одобрял?
— И снова нет, — раздражённо выпалила я. — Фёдор никогда не горел желанием участвовать в работе станции. Вы же сами видите, как он отлынивает от своих обязанностей.
— В таком случае в конфликте могла быть замешана третья сторона… — мягко подвёл к новой догадке князь.
Да я и сама уже о том подумала: Фёдор мог действовать не по собственному разумению, а по чьей-то наводке. Самостоятельно он может разве что беспокоиться о том, достаточен ли уровень «беленькой» в его стопке и какая карта ему выпадет на руки за столом.
— Пелагея, вы случайно не замечали, чтобы ваш отец имел какие-то разногласия, скажем, с Климентом Борисовичем?
Я помотала головой:
— Отец Фёдора был другом нашей семьи. Ну, по крайней мере, я так всегда считала, потому что такого мнения придерживался мой отец. Я не припомню, чтобы между ними возникала вражда.
— Не обязательно открытая, — пояснил Гавриил Модестович. — Порой люди поддаются разным слабостям — ревности или зависти. Как думаете, нечто подобное свойственно нынешнему начальнику станции?
Я поёжилась при упоминании о том, что отныне станцией управляет Климент Борисович. Да, я и так это знала, почти успела смириться, однако для меня главным и единственным руководителем этого железнодорожного узла был и остался мой отец. Никто не мог его заменить, уж тем более — Толбузин. Но нужно было смотреть правде в глаза — Вяземский не сказал ничего вопиющего или неожиданного, просто упомянул уже случившийся факт.
Я попыталась сосредоточиться на вопросе:
— Не знаю, что и ответить вам, Гавриил Модестович… Никто не свят, а я не настолько уж хорошо знаю эту семью, чтобы судить о них достоверно.
— Ну, что ж, — инспектор остановился в полусотне метров от моего дома, — в таком случае вам следует особенно приглядеться к ним. У вас ведь на сегодня назначена встреча?
— Да, верно, — без всякого удовольствия констатировала я. — И мне давно уже пора возвратиться домой.
— Полагаю, будет лишним проводить вас до порога. Иначе новой встречи с вашей матушкой мне не избежать, — улыбнулся Вяземский.
— Она вас так напугала? — решила я пошутить.
Князь ответил в том же ироничном тоне:
— Сердобольные родительницы могут лишь восхищать своим усердием и непреклонностью. Однако очень сомневаюсь, что Евдокия Ивановна обрадуется, снова застав вас в моём обществе.
— Боитесь, что и за вас меня сватать начнёт? — ввернула я,
