Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
— Гавриил Модестович, вы уверены, что нам стоит?..
— Тихо, — не успела я договорить, как он прижал ладонь к моему лицу.
Я выпучила глаза от неожиданности, уже не понимая, чего ожидать. Но тут инспектор внезапно отнял от меня свои руку и бросился куда-то в сторону.
— А ну, стой! — услышала я почти сразу, как только Вяземский оказался за углом. — Попался!
Глава 26.
— А-а-ай! Пустите!
Я бросилась на крик, столь душераздирающий, что не оставалось сомнений, что кому-то требуется помощь. Я даже пока не понимала, кому именно и что сейчас увижу, но уж совершенно точно не рассчитывала застать картину, которая открылась передо мной, стоило только обогнуть стену.
— Пустите! Пустите! — истошно верещал пойманный преследователь.
— Отпущу, если скажешь, чего тебе надобно, — предупредил Вяземский.
— Господь милостивый! Прошка! — воскликнула я и кинулась их разнимать. — Гавриил Модестович, пощадите его! Он же ребёнок!
— Этот ребёнок вас и преследовал, — констатировал инспектор. — Верно я говорю? Ты шёл за барышней с самого утра?
Несчастный Прошка трясся от испуга и не мог двух слов связать, только мямлил что-то и хныкал, умоляя его пощадить.
— Да не со зла же я, сударь! Не со зла!
— Ты или не ты? — строго чеканил князь, не выпуская мальчугана.
— Да оставьте ж его, — решительно вмешалась я и выдрала Прошку из рук Вяземского. — Глядите, на нём же лица нет?
— Может, лица на нём и нет, но намерения какие-то есть, — заключил Гавриил Модестович. Он не спускал глаз с маленького посыльного и до сих пор был наготове, чтобы схватить его и не дать уйти.
Но Прошка бежать и не пытался. Он, видать, такого страху натерпелся, что теперь мог разве что сопли размазывать по лицу.
— Ну, тише-тише, — успокаивала я. — Тебя никто не обидит.
— Так зачем ты за Пелагеей Константиновной следил? — продолжал давить Гавриил Модестович. — Подослал тебя кто?
Несчастный мальчуган замотал головой:
— Никто меня не подсылал, сударь. Никто. Христом-богом клянусь, никто.
— Мы тебе верим, — спокойно объясняла я. — Ты только скажи, чего хотел?
— Ничего… — бедолага снова завертел головой. — Совсем ничего дурного-то не хотел.
— Зачем же прятался? — спросил Вяземский.
— Не прятался я. А хоронился от посторонних.
— Здесь нет посторонних, — сказала я. — Тут все свои. Тебе нечего бояться.
— А я боюсь. Страсть как боюсь, барышня, — промямлил Прошка.
— Чего ты боишься? — уточнил Гавриил Модестович.
— Человека злого, недоброго.
Инспектор нахмурился:
— Что же это за человек?
— Не знаю, не знаю… — Прошка расплакался, и мне опять пришлось его утешать, пока он немного не оклемался. — Знаю только, что человек злой, потому что зло делает.
— Вот как? — спросил инспектор. — Что же конкретно он делает?
— Конкретно — ничего… — проворчал мальчуган, возможно, не поняв смысл слова «конкретно». — А зло в нём есть… большое зло.
— Прошка, — ласково позвала я, — расскажи толком: что случилось? Почему ты за мной шёл?
— Поговорить хотел с вами, барышня, — он хлюпнул носом и отёр грязным рукавом лицо.
— Поговорить? Ну, хорошо, говори.
Мальчик покосился на инспектора, и я поспешила заверить:
— Гавриил Модестович хороший человек. Ему ты можешь доверять.
— Вы ведь столичный инспектор, да? — зачем-то уточнил Прошка. — Вы теперь за станцией следите?
— Строго говоря, веду проверку, — ответил князь. — Следить за станцией должен начальник.
— То-то и оно — начальник… — задумчиво протянул мальчик и почему-то сник.
— Прошка, — снова позвала я, — расскажи, что с тобой случилось.
Он поднял ко мне зарёванные глаза и тихонько проговорил:
— Не со мной, барышня. Да боюсь только, что и со мной может…
— Что с тобой может случиться? — насторожился Вяземский.
Мальчишка глянул на него испуганно, будто Гавриил Модестович опять пытался его скрутить. Однако инспектор стоял спокойно и ждал. Я тоже ждала, ощущая, как в груди сгущается нечто тёмное и тяжёлое.
— Не знаю, — протянул Прошка. — Только боюсь очень, что и меня под поезд толкнут.
— И тебя?.. — спросил по слогам инспектор.
— Прошка, — я схватила маленького посыльного за плечо, — что это значит? Кого толкнули под поезд?
Пульс нервно бился по вискам, во рту мгновенно пересохло. Перед глазами начала темнеть. Я не понимала ещё, отчего такие реакции, почему так живо и тяжело отдаются во всем произнесённые мальчиком слова. Но вскоре всё встало по своим местам, когда Прошка тихо и сосредоточенно ответил:
— Константина Аристарховича. Батюшку вашего, сударыня.
На минуту повисло молчание. Я знала, всегда знала — не умом, но сердцем чуяла, что так и случилось. Однако знать интуитивно и знать по чьему-то свидетельству — большая разница. В тот миг мир для меня раскололся пополам.
— Ты это видел? — осторожно задал вопрос инспектор, отныне боясь спугнуть мальчугана.
Прошка беззвучно кивнул, а затем добавил:
— Видел. Вот как сейчас вас вижу, сударь, так и то видел своими же глазами.
— Это правда?.. — выдохнула я поражённо.
— Клянусь, барышня! Клянусь! — горячо заверил Прошка. — Чем хотите поклянусь!
— Мы тебе верим, — успокоил Гавриил Модестович. — Но почему ты раньше молчал?
— Боялся! — опять всхлипнул мальчик. — Боялся сильно!
— Расскажи, как всё случилось, — торопливо попросила я, и страшась того, что услышу, и безмерно желая сейчас же всё вызнать.
— Да я и опомниться не успел… — медленно заговорил Прошка. — Один миг же, и — всё…
— Кто это был? — задал следующий вопрос инспектор.
— Не разглядел я, — скуксился мальчик и вновь чуть не расплакался. — Не смотрел. Просто увидел. Константина Аристарховича-то сразу узнал, а кто там с ним был, и не понял. Видел только, что поезд едет, а они на путях копошатся. Текать им надо был. Я уж думал кричать, звать, да сам так напужался. А потом как поехал поезд… Я думал, они там… оба…
— Прошка, милый, — я ещё крепче вцепилась в трясущиеся
