Знахарь I - Павел Шимуро
— Знаю.
— Тогда зачем?
Посмотрел ему в глаза.
— Потому что если я останусь здесь, то умру.
Молчание.
Варган смотрел на меня, не моргая. Его лицо было каменным, непроницаемым.
— Объясни, — потребовал он.
— Моё сердце, — я коснулся груди. — Оно больное и слабое. Без лечения я проживу дня три-четыре, если повезёт.
Я видел, как побледнело его лицо. Как он медленно откинулся назад, опрокинув табурет. Встал, уперев руки в стол.
— Три дня?
— Может, меньше.
— Черт…
Он отвернулся. Прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Потом резко повернулся ко мне.
— Ты ж только что моего сына с того света вытащил! Как так-то? Как можешь сам помирать?
— Чужих лечить легче, чем себя, — я пожал плечами. — Старая истина.
— Да какая истина⁈ — он грохнул кулаком по столу. Посуда подпрыгнула, миски звякнули. — Ты должен жить, понимаешь? Должен! Деревне лекарь нужен!
— Я не против жить, — ответил я спокойно. — Потому и прошу о помощи.
Варган замер.
— В подлеске растут травы, которые мне нужны, — продолжил я. — Свежие, не испорченные, не просроченные. С ними я смогу приготовить лекарство, без них — нет.
— И ты хочешь, чтоб я тебя туда отвёл?
— Да.
Он молчал.
Долго молчал.
Потом тяжело опустился обратно на табурет, потёр лицо ладонями и вздохнул.
— Знаешь, лекарь, — его голос звучал глухо, устало, — вероятность того, что ты помрёшь в подлеске, такая же, как если б ты помер здесь, а то и выше.
— Знаю.
— Там твари, которые тебя за секунду порвут. Там яды в воздухе, растения-хищники, трясины. Там темно, запутанно, опасно. Даже я не хожу туда без нужды.
— Знаю.
— И всё равно хочешь?
Я посмотрел на него.
— Не в моих привычках сидеть и ждать смерти. Если есть шанс, я его использую. Если шанса нет, я его создам. Так я жил раньше, так живу сейчас.
Пауза.
— Ты должен это понимать, охотник. Ты же сам такой.
Варган молча смотрел на меня.
Что-то изменилось в его глазах — тот холод, та отстранённость, которую я видел раньше, уступила место чему-то другому. Уважению? Пониманию?
— Сильное у тебя сердце, лекарь, — произнёс он наконец. — Больное, может, но сильное — сердце воина.
Он выпрямился.
— Ладно, помогу. Но не из-за долга и не потому, что ты моего Тарека спас.
— А почему?
Варган усмехнулся.
— Потому что чувствую в тебе огонь — ту искру, что заставляет человека бороться, даже когда всё против него. Редко такое встретишь. Жалко будет, если погаснет.
Он встал.
— Записи, которые Наро мне давал, у меня дома. Принесу. Может, найдёшь там что полезное.
Я кивнул.
— Благодарю.
Варган направился к двери. Остановился на пороге, чуть постоял, словно что-то обдумывал и ушёл.
Дверь закрылась за ним.
Я остался один.
Тишина навалилась со всех сторон. Только потрескивала лучина да шелестел ветер за окном.
Я сидел и ждал.
Время тянулось медленно. Смотрел на огонь в очаге, на тени, пляшущие по стенам, на грязное окно, за которым серебрилось свечение ночи.
Думал о том, что произошло за эти два дня — о смерти в операционной, о пробуждении в чужом теле, о системе, которая поселилась в моей голове, о людях, которых я встретил, о выборах, которые сделал.
Странно. Ещё недавно был уважаемым хирургом, заведующим отделением, человеком с репутацией и статусом. А теперь сижу в грязной хижине посреди неизвестной деревни, в теле умирающего подростка, и жду, когда охотник принесёт мне какие-то листки коры.
Жизнь умеет удивлять.
Стук в дверь вернул меня к реальности.
Я встал, открыл. Варган стоял на пороге, держа в руках стопку пластин коры — их было штук десять-двенадцать, перевязанных бечёвкой.
— Вот, — он протянул мне свёрток. — Всё, что было. Наро мне их давал, когда я в лес ходил. Говорил, что надо по ним искать. Не знаю, поймёшь ли чего, там закорючки одни.
Я принял записи. Кора была сухой, шершавой, испещрённой какими-то символами. Местная письменность, очевидно.
— Спасибо.
Варган кивнул.
— Когда свет позеленеет, буду ждать у обугленного пня. Не опаздывай.
Он развернулся и ушёл. Тяжёлые шаги затихли в темноте.
Я закрыл дверь.
Подошёл к столу, положил записи на поверхность. Развязал бечёвку, разложил пластины веером.
Символы незнакомые, непонятные. Какие-то завитки, чёрточки, точки. Ни на что не похоже из того, что я знал.
Я наклонился ближе.
На некоторых пластинах помимо текста были рисунки — листья, корни, стебли. Рядом с каждым рисунком были какие-то пометки.
Система развернула анализ.
[ИДЕНТИФИЦИРОВАНО: Серебряный Папоротник (схема 3)]
[ИДЕНТИФИЦИРОВАНО: Кровяной Мох (схема 5)]
[ИДЕНТИФИЦИРОВАНО: Корень Каменника (схема 7)]
[НЕИЗВЕСТНЫЙ ИНГРЕДИЕНТ: Схема 9]
Я замер.
Схема 9. Неизвестный ингредиент.
Дрожащими пальцами нашёл нужную пластину — на ней был нарисован какой-то цветок. Пятилепестковый, с длинным стеблем и характерными прожилками на листьях. Рядом были пометки, которых я не понимал.
Система мигнула.
[ВНИМАНИЕ]
[Обнаружен компонент, соответствующий неизвестной добавке в Настое Укрепления Сердца]
[Развернуть модель для полноценного анализа со стороны Мастера?]
[ДА / НЕТ]
Я смотрел на золотистые буквы, парящие в воздухе.
Модель. Полноценный анализ. Это означало, что система могла идентифицировать ингредиент.
Это означало шанс.
Я выдохнул.
Медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть удачу, мысленно выбрал «ДА».
Глава 10
Цветок вращался передо мной в воздухе — бесплотный и призрачный, сотканный из золотистых линий и полупрозрачных плоскостей.
Пять лепестков, вытянутых и заострённых на концах, расходились от центра под равными углами. Стебель тонкий, изогнутый, с характерным утолщением в нижней трети. Корневище разветвлённое, похожее на раскрытую ладонь с растопыренными пальцами. Прожилки на листьях образовывали сложный узор, который система воспроизвела с пугающей точностью.
И всё это одного цвета.
Монохромное золото системного интерфейса, без малейшего намёка на истинную окраску растения. Голая схема, лишённая текстуры, запаха, тактильных характеристик.
Я протянул руку, пытаясь коснуться проекции, и пальцы прошли сквозь неё, не встретив сопротивления. Система послушно развернула модель под другим углом, демонстрируя строение цветка с нижней стороны. Чашелистики, завязь, пестик — всё на месте. Всё абсолютно бесполезно.
Сколько существует растений с пятью лепестками и разветвлённым корневищем? Сотни? Тысячи? В моём прежнем мире одних только лютиковых насчитывалось больше двух тысяч видов, и добрая половина из них
