Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль

заволокло серой дымкой. Опять стал накрапывать дождь, но никто не обратил на это внимания — скорбь поглотила всех присутствующих. Однако я понимала, чувствовала, что где-то здесь, среди этих печальных лиц прячется то, что принадлежит человеку, в самом деле ликующему в глубине души. Этот кто-то желал смерти моему отцу и очень вероятно совершил нечто, чтобы эту смерть приблизить.

Так кто?.. Кто же это?..

— Земля еси и в землю отъидеши... — распевал отец Иоанн, обходя могилу, в которую уже опустили гроб.

А я тем временем не переставала изучать скорбящих — всех, каждого. Ещё в храме на отпевании украдкой следила за пришедшими и пыталась понять, где же мой истинный враг, истинный губитель отца моего, Константина Аристарховича Васильева — человека по-своему выдающегося, но притом тихого, скромного, совершенно неконфликтного.

Неудивительно, что никто не желал верить, будто смерть его была насильственной и некто может быть к тому причастен. Только Вяземский всё же воспринял всерьёз мои подозрения, но, возможно, не только потому что умел мыслить критически, но и потому что судил непредвзято. Остальных же сбивала с толку размеренная и, в общем-то, неприметная судьба покойного. И правда, кому могло понадобиться причинять вред доброму, ответственному человеку?

Для меня ответ был очевиден — тот, кому его доброта и ответственность стояли поперёк горла.

Я глянула на Климента Борисовича, который почти давился слезами, и едва удержалась, чтобы не скривиться. Его чувства казались почти искренними, если бы не одно «но» — именно у Толбузина и его сына имелись главные основания радоваться произошедшему. Тем не менее, Фёдор горевал ещё отчаяние отца — он то и дело всхлипывал, и мне стало противно. Даже если предположить, что это семейство никоим образом непричастно, их печаль рассеется мгновенно, как только завершатся похороны.

Чтобы не выдать своего раздражения, я прошлась по людскому кругу: Иван Фомич Лебедев тихо сморкался в платок, его жена только-только подавила последние рыдания, но они грозили вновь вырваться наружу. Моя мать вела себя удивительно кротко, смиренно, хотя всю прошедшую ночь я слышала, как она бессильно плачет в подушку, думая, что я сплю. Она пролила за эту ночь столько слёз, что на похороны, похоже, уже не осталось.

Потом случайно встретилась глазами в Прошкой, маленьким посыльным со станции, и он быстро отвернулся. Должно быть, ему было просто стыдно, что он так отчаянно плачет, совсем по-детски, но я понимала настоящую причину — Прошка получал свои копейки из рук Константина Аристарховича и был рад каждой из них. Мой отец фактически приютил мальчишку на станции, он был сиротой, беспризорником, но на удивление ответственным и смышлёным. Мальчик, несомненно, привязался к безвременно погибшему начальнику станции, который дал ему кров и средства к существованию.

Здесь присутствовали и многие другие железнодорожные служащие, да почти все пришли проводить в последний земной путь человека, пусть и небольшого, но уважаемого и даже любимого. Многих я знала лично: например, машиниста Акима Карасёва, обходчиков Семёна Трофимовича Кувалдина и Савелия Игнатова, станционного смотрителя Илью Кузьмича Грачёва, братьев-кочегаров Ивана и Демьяна Зайцевых. Невольно пробежалась глазами по их одежде: все пришли в рабочих бушлатах, кроме Игнатова, но, насколько мне удалось разглядеть, с пуговицами у них всё было в порядке.

После этого я остановилась глазами на высокой статной фигуре инспектора. Словно почуяв мой взор, Вяземский поднял глаза и незаметно для других кивнул мне. Да, наш пакт оставался в силе, и, кажется, Гавриил Модестович в тот момент занимался примерно тем же, что и я — вычислял злоумышленника. Но по отсутствию направленности его взгляда понимала — он так же, как и я, понятия не имеет, кого стоит серьёзно подозревать. Мне все казались одинаково безвинными, но вместе с тем не могла отделаться от мысли, что вероятнее всего и тут не обошлось без Толбузиных. Я вперилась в Фёдора и наконец просекла, что он не может взять себя в руки по самой банальной и омерзительной причине — он, похоже, нетрезв. И так как поминок ещё не было, значит, «заправился» где-то ещё до похорон. Вот же скотина…

— Не стоит так явно смотреть на него, — тихо шепнула мне Евдокия Ивановна. — Обожди до завершения литии.

Я скрипнула зубами и ничего не ответила. Моя мать всё истолковывала на свой лад.

Меж тем уже принялись закапывать могилу. Все осеняли себя крестом, произносились вслед за священником последние слова молитвы. Вот и подошёл к концу момент прощания. Я глянула на маму: её лицо на секунду исказилось, но она подавила свой порыв. Я не понимала, восхищает меня её выдержка или раздражает, или и то, и другое вместе.

Знаю, она любила отца. Они не были близки по духу, но жили мирно и ладно — так, как подобает супругам, и я никогда не слышала, чтобы мои родители хоть раз пренебрегли друг другом, оскорбили или повысили голос, даже если были не согласны в каких-то вещах. Оба они радели за чинный семейный уклад, и того же сейчас желала придерживаться Евдокия Ивановна — не превращаться проводы своего супруга в театр страданий, а проводить с почестями и продолжить жить.

Когда всё было кончено, я взяла её под руку, и мы вместе неторопливо побрели в сторону дома. Остальные участники похорон двинулись за нами. В какой-то момент рядом со мной поравнялся Иван Фомич.

— Дождь перестал, — заметил он, глянув на небо. — Стало быть, ушёл наш Константин Аристархович с миром и в блаженстве господнем.

— И то правда, — согласилась Евдокия Ивановна. — Небо-то расчистилось, — она подняла глаза ввысь. — Да упокоит Господь его душу.

— И дарует Царствие небесное, — закончил купец. — А вам, Евдокия Ивановна, скорейше оправиться от потери.

— Я от своей потери уж никогда не оправлюсь. Отныне у меня единственная радость — моя дочь.

Лебедев выразительно глянул на меня:

— Пелагея Константиновна в вас пошла красотой, так что счастие ей непременно дастся.

— Спасибо вам, Иван Фомич, на добром слове. И за хлопоты ваши благодарствие особое. Вы же почтите нас своим присутствием на поминках?

— Всенепременно. Но разве что недолго. Сами понимаете, дела земные не отпускают даже в столь скорбный день.

— Понимаю, Иван Фомич, понимаю.

Мы продолжали шагать к дому. Я осторожно оглянулась, чтобы узнать, идёт ли за нами Вяземский — он шёл вместе с остальными, и наши глаза вновь встретились. Мне почему-то захотелось улыбнуться, но это было бы совсем некстати, так что