Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
Гавриил Модестович уставился на мою ладонь и немного поколебался. Однако затем уверенно и твёрдо пожал. С этого момента я по-настоящему ощутила, что отныне не одинока в своих изысканиях. У меня появился первый и очень ценный союзник, лучше которого было просто не придумать.
— Итак, наш пакт заключён, — подытожил Вяземский.
— Совершенно верно.
— Теперь мне хотелось бы услышать, что ещё подсказали ваши знания и интуиция насчёт тех вещественных доказательств, что вы отыскали.
Глава 18.
Мы отошли от станции и свернули на восток в направлении Зареченского посада, пошли вдоль липовой аллеи, проходившей мимо кладбища. Этот маршрут напомним мне о скором будущем, а точнее — об утре, когда должны будут хоронить моего отца. Оттого в душе моей вновь всколыхнулась тоска. Но, если отбросить лирические отступления, такая дорога и впрямь являлась самой безопасной против посторонних глаз.
Я завела разговор неторопливо и рассудительно:
— Начнём с этикетки. Она мне кажется наименее интересной, но вместе с тем более занятной.
— Вот как? — отозвался Вяземский. — И чем же? Если не ошибаюсь, этикетка эта от водки. А ни для кого не секрет, что горячительное в обиходе у простого люда. Так что любой рабочий со станции мог быть владельцем означенной бутылки.
— Вы были невнимательны, — не без гордости заметила я. — Эта этикетка от водки «Шустов», а такие напитки не по карману простым смертным.
Гавриил Модестович задумался. Потом снова попросил показать ему обрывок бумаги.
— Вы правы, Пелагея Константиновна. Всё именно так, — он глянул на меня с высоты своего роста. — Но что это доказывает?
— Если водка принадлежала губителю моего отца, то искать его надо не среди обычных работяг.
— Допустим, — сдержанно кивнул инспектор. — А что насчёт пуговицы?
— А вот с пуговицей у них полное противоречие, — не удержалась я от вздоха. — Эта пуговица с бушлата, какие носят многие на станции.
— Тогда, быть может, это пуговица с бушлата вашего отца? И водка тогда уж могла относиться к нему. Начальник станции может себе позволить некоторые роскошества…
— Мой отец не пил водку, — оборвала я эти рассуждения на полуслове. — Константин Аристархович был человеком редким и непьющим.
— И впрямь редкость, — рассудил Вяземский. — Мне искренне жаль вашего батюшку, — добавил он. — Я не знал его, но, полагаю, ваша горячность в этом деле о многом свидетельствует в его пользу. Увы, не могу его назвать безупречным служащим, но то, что он был предан своему делу, сомнений не возникает.
Я перевела дух и ответила:
— Мой отец больше всего на свете радел за своё дело. И за меня. Я помогала ему во всём. Можете спросить кого угодно на станции. Кого угодно, кроме Климента Борисовича и Фёдора, — добавила сквозь зубы.
Инспектор печально улыбнулся:
— Я уже спрашивал. И, поверьте, моё мнение зиждется не на пустом месте. Однако уверены ли вы, что пуговица не с бушлата Константина Аристарховича?
— Вне всяких сомнений. На бушлате отца пуговицы были серебреными, с именными инициалами «К.В.» — Константин Васильев. У машинистов пуговицы чёрные, роговые. А вот у прочих работников — медные, с гербом.
— Значит, две улики не вяжутся друг с другом… — пробормотал Гавриил Модестович. Может быть, одна из них не имеет отношения к трагическому событию…
— А может быть, — вставила я с нажимом, — злоумышленников было двое или даже больше.
— Такую компанию могли бы заметить, но свидетелей, насколько я знаю, нет.
— Нет, — подтвердила я и снова вздохнула.
— Да и собрать несколько человек лишь ради одной цели — сомнительно, — продолжал инспектор. — Простите, но не думаю, что для насильственных действий в отношении вашего отца понадобилось бы столько сил. Вряд ли он отличался недюжинной мощью.
И тут я тоже ничего не могла возразить: Константин Аристархович был человеком деятельным, подвижным, но далеко не атлетичным. Вяземский был прав: с таким, как мой отец, вполне бы мог управиться всего один человек.
— И вместе с тем, — вслух рассуждал Гавриил Модестович, — все говорят о том, что отец ваш отправился на обход по доброй воле.
— Его выманили! — вспыхнула я. — Как вы ещё не поняли? Тот болт — его специально подпилили, чтобы был предлог!
— Пускай так, — размеренным тоном предположил инспектор. — Злой умысел был предопределён. Константин Аристархович пал жертвой чьих-то злых замыслов. Но в таком случае нужен мотив…
— И это тоже очевидно, — я уже начала сердиться. — Кто-то желал его смерти, чтобы на место начальника встал другой человек.
Гавриил Модестович скосил глаза:
— Уж не намекаете ли вы?..
— Я ни на что не намекаю, — оборвала я его мысль, хотя внутренне негодовала ровно от тех же ужасающих догадок. — Но моего отца сгубили. В том я уверена.
— Положим, та самая пуговица как раз принадлежала бушлату злодея. Кто это мог быть?
Я покачала головой в растерянности:
— Кто угодно… Дежурный, кочегар, стрелочник, обходчик, смазчик…
— Список слишком велик.
— Слишком, — выдохнула я, осознавая всю ту непреодолимую пропасть, что отделяла меня сейчас от разгадки. — Я могу проверить бушлаты, один за другим, рано или поздно…
— А если уже поздно? — перебил Вяземский. — Что, если преступник уже заменил пуговицу?
— И такое может быть… — согласилась я.
Отчаяние уже подбиралось к моей душе. Вся моя спесь вмиг куда-то испарилась. Ещё полчаса назад казалось, что мне в руки попали железобетонные доказательства, но на деле всё это было не более чем мусором на железнодорожных путях.
— Пелагея Константиновна, — позвал меня инспектор, и я обернулась на звук его голоса. Он посмотрел мне в глаза и произнёс: — Рано опускать руки.
Он словно прочёл мои мысли, но мне не хотелось сознаваться в унынии. Не той я была породы, да и он, кажется, тоже.
— И не подумаю, — ответила твёрдо. — Я землю перерою, но докопаюсь до истины.
Он помолчал, а затем спокойно сказал:
— Нисколько не сомневаюсь.
Мы застыли друг напротив друга в тени деревьев. Аллея уже закончилась, мы вышли на улицу, которая вела прямиком к моему дому. Но мне не хотелось домой. Даже с учётом
