Таксист из Forbes 3 - Ник Тарасов
Я заглушил мотор у крайней колонки. Вылез наружу, и ветер тут же влепил пощечину, выбив из головы остатки дорожной дремоты. Вставил пистолет в горловину бака, щелкнул фиксатором и, пока счетчик литров тикал, зашагал к зданию заправки.
Я увидел её через стекло. Точнее, интерфейс увидел её раньше — ещё до того, как я успел разглядеть лицо за кассой.
Ощущение было странным. Знаете, как бывает: идёшь по улице, в толпе мелькает затылок, и ты вдруг останавливаешься, потому что мозг уже опознал человека по походке, по развороту плеч, по какой-то неуловимой мелочи, которую сознание даже не успело сформулировать. Так вот, с аурами теперь работало точно так же. Из-за стеклянной стены мини-маркета на меня плеснуло чем-то до острого знакомым. Светло-зелёный фон — свежий и прозрачный, с россыпью мелких золотистых искр, похожих на пылинки в утреннем луче.
Я замер у автоматической двери.
Аня.
Память выдала имя мгновенно. А следом накатило сравнение, и от него прошла тёплая, щекочущая волна. В прошлый раз, на другой заправке, в другом районе, её окутывало плотное, грязно-серое марево. Настолько густое и вязкое, что я тогда физически ощутил привкус мокрого картона во рту. Обреченность, багровые нити вины, ледяной сгусток ожидания наказания. Человек, приговоренный к собственной жизни и разучившийся дышать.
А сейчас — зелень и золото.
Я стоял на пороге и осознавал кое-что совершенно новое. Ауры для моего интерфейса стали такими же уникальными идентификаторами, как лица или отпечатки пальцев. У каждого человека нашёлся свой эмоциональный почерк, и мой мозг научился его опознавать спустя недели и месяцы. Я мог бы зайти в вагон метро и узнать среди ста пассажиров того, с кем однажды пересёкся на заправке.
Мысль была из тех, от которых хочется одновременно присвистнуть и оглянуться через плечо. Ты что, Гена, человек-каталог? База данных на ногах? Восторг смешивался с опасениями. Способность, которая растёт сама по себе, без твоего контроля, без инструкции и кнопки «выкл», — это пугало и настораживало одновременно.
Я оттолкнул дверь и шагнул внутрь. Из динамиков под потолком негромко играла какая-то попса, а у стойки с хот-догами мужик в спецовке ковырял пальцем кетчуп на булке. Я подошёл к кофейному автомату, ткнул кнопку с надписью «Кипяток», выбрал в ящичке «Гринфилд» и подождал, пока аппарат, ворча и хрипя, нацедил мне в стаканчик горячую воду.
Взял стаканчик и подошёл к кассе.
— Привет, Аня.
Она вздрогнула. Руки, которые пробивали пачку «Парламента» для мужика в спецовке, зависли над сканером. Аня подняла голову, и я увидел, как расширились её зрачки — резко, как диафрагма фотоаппарата. Секунду она смотрела на меня пустым и непонимающим взглядом. Потом где-то за скулами что-то щёлкнуло, и лицо преобразилось.
— Ой… здравствуйте! — голос дрогнул на последнем слоге, но в нём не было прежнего свинца. — Вы же тот… тот таксист?
— Он самый, — я поднял стаканчик, салютуя. — Чай будешь? Правда, он из пакетика, но выбирать не приходится.
Она коротко, удивлённо рассмеялась. Интерфейс отозвался россыпью тёплых золотистых точек — мелких и дрожащих, как огоньки на ёлочной гирлянде.
Мы сели за пластиковый столик у панорамного окна. Столешница была залита синеватым неоном от вывески, и этот свет делал всё вокруг похожим на декорацию к фильму о полуночниках. За стеклом ветер гонял по пустому асфальту заправки обрывок полиэтиленового пакета. Он то взлетал, то падал, то снова поднимался, и в этом дурацком танце мне виделось что-то упрямое.
Аня обхватила свой стаканчик обеими руками. Пальцы у неё были тонкие, без маникюра, с коротко остриженными ногтями. Она говорила быстро и сбивчиво, перескакивая между мыслями, как будто боялась, что кто-то сейчас нажмёт кнопку и отключит ей звук. Поправляла рукав форменной куртки, теребила пластиковую крышку стаканчика, хрустела ею, отпускала и хрустела снова. Ребёнок, которому после долгого молчания разрешили говорить.
— После того разговора… ну, когда вы дали мне ту салфетку… Я два дня ходила как контуженная, — она усмехнулась, но усмешка вышла слегка нервной. — Доставала её из кармана по десять раз за смену, перечитывала ваш почерк. Слова еле разобрала, кстати, вы ужасно пишете.
— Знаю, — я кивнул. — Врачебный почерк. Только без диплома.
— Я стояла за этой кассой и думала: как? Как незнакомый мужик, которого я видела три минуты, может знать про мою жизнь больше, чем я сама? Как он может написать на грязной салфетке то, что моя мама не могла мне сказать за два года?
Она замолчала, прикусив нижнюю губу и уставилась в свой стаканчик. По интерфейсу протянулся тонкий, почти невесомый шлейф — не грусть и не боль, а скорее удивление человека, который оглядывается на пройденный обрыв и только сейчас понимает, как близко стоял к краю.
— Через пару дней, когда смена кончилась, — Аня подняла на меня глаза, — я знала, что он ждёт. В комнате хостела. С этим его лицом, когда он молчит, а ты всё равно чувствуешь себя виноватой. Просто за то, что дышишь как-то не так. И я подумала: ладно. Окей. Хватит.
Она выпрямилась, и в движении мелькнула жёсткость.
— Я села в автобус до Балашихи. К Свете, школьная подруга. Мы три года не разговаривали — ну, знаете, жизнь. Она открыла дверь, посмотрела на меня и просто сказала: «Заходи». Без вопросов. Поставила чайник, кинула мне подушку на диван. И всё.
Я сидел, держа стаканчик с остывающим чаем, и слушал. Интерфейс рисовал вокруг Ани мягкое и ровное свечение. Светло-зелёный с золотистыми вкраплениями. Как выглядит спокойствие человека, который месяц назад выписался из реанимации и впервые вышел на улицу. Ещё не радость, нет. До радости далеко. Ноги ещё подкашиваются, и мир кажется слишком громким и слишком ярким. Но ты жив. И ты это чувствуешь. И от этого чувства всё внутри становится хрупким и бережным.
— Я прямо у Светки удалила все аккаунты, — Аня рубанула ладонью воздух. — ВК, телегу, всё. Выключила телефон. Днём поехала в салон связи, купила новую симку. И вот… — она запнулась, подбирая слова. — Вот когда я вставила её в телефон и увидела пустой экран — чистый, без единого уведомления, без этих его «ты где», «почему не отвечаешь», «мне плохо без тебя, ты меня убиваешь»… Я стояла посреди салона «Билайна» и дышала. Просто дышала. Впервые за все это время. Как будто мне из рёбер вынули осколок, который сидел там так долго, что я уже забыла, как бывает без него.
Я молчал.
