Личный менеджер Кощея 1 - Мария Доброхотова
— Вот Нехороша говорит, что отработал от колокола до колокола, а что-то я его не видел! — пару дней назад начал возмущаться Мурля, получая талон на свое жалование: кружка меду да маленький чугунок каши с мясом. Вместо талонов использовались берестяные жетончики с соответствующими отметками: умильно нарисованными кружками, кашей и куриными ножками. Систему предложила я, а вот подбирали бересту и рисовали мороки сами. Шутка ли, от этих кусочков теперь зависело их жалование!
— Да как же не видел-то! Я с самых петухов на службе, а вот тебя-то я как раз не приметил, — сощурился Нехороша. — Небось забился опять в угол какой и дрых там безбожно!
— Сам ты дрых, поросль с подмыхи Лешего! — возмутился в ответ Мурля и тут же вскочил, потому что Нехороша бросился на него с кулаками.
Я тогда пнула под столом Кривеля, который увлекся расписанием на следующую неделю.
— Неуставные отношения в караульной! — спохватился он и стукнул кулаком по столу. — Штраф с обоих, по полковша меду!
Мороки возмутились, зашумели, за что были оштрафованы ещё на полковша.
Думая о волнениях мороков, я ещё раз осмотрела вышивку, держа её на вытянутых руках. Чужой получался поразительно уродливым, с кривыми границами и неровными цветами, но это едва ли меня беспокоило. Мысли мои снова и снова возвращались к темнице и её делам. Именно в этом и была моя радость, было мое призвание. Занимаясь темницей, я забывала и о своем бедственном положении, и о Кощее.
Вот только Кощей о своих пленницах не забывал. И когда вышитый Чужой наконец обрел голову и вот-вот должен был получить короткую жилистую шею, по коридорам разнесся размеренный стук металла по камню. Я вздрогнула, замерла на мгновение, но тут же разозлившись на себя за слабость, воткнула иглу в ткань.
“Тк!” — треснул плотный лён, и в это мгновение я всей кожей почувствовала знакомый сухой холод.
Стук каблуков, невыносимо громкий, отвратительно размеренный, затих, с тихим шелестом взметнулся и опал тяжелый плащ.
— Всего ли тебе достает, царевна? — равнодушно спросил Кощей.
“Тепло ли тебе девица?” — тут же вспомнилось мне. Вопрос этот издревле был не про тепло и не про заботу, а про смирение и уважение к силам, не подвластным и не понятным человеку. Вот только уважения к этому высокомерному куску льда у меня не было ни грамма, поэтому я остановила руку с иглой и медленно подняла взгляд. Сердце предательски пропустило удар, стоило мне вновь увидеть сказочную красоту Кощея, но тут же я себя одернула и когда заговорила, вложила в каждое слово весь яд, который копила последние недели:
— Нет, не достает. Не хватает мне, ваше кощеество, справедливости. Логики в происходящем не хватает.
Кощей как будто не ожидал ответа и уже собирался идти дальше, но остановился и медленно повернул голову.
— Что именно не по нраву тебе?
Я поднялась, чтобы не смотреть на него снизу вверх, подошла к решетке.
— Ей было едва ли шестнадцать. Молодая девочка, которая верила в хорошее, в любовь верила.
Он только бровь приподнял.
— О ком мы сейчас речь ведем?
Гнев с былой силой вспыхнул в груди, воспоминания обожгли горечью и страхом. Кощей уничтожил живую душу, разрушил её мечты, саму жизнь разрушил, а потом… забыл? Такое просто невозможно, это не укладывалось в голове.
— Царевна Мирояра, — прошипела я, цепляясь за прутья клетки и вжимаясь в неё, будто хотела дотянуться до проклятого Кощея. — Помнишь такую?
— Конечно, — с возмутительным спокойствием ответил он.
— Справедливо то, что ты с ней сотворил? Что ты её… в птицу!
— Справедливость, — эхом повторил Кощей, как будто прислушиваясь к слову. — Что такое — справедливость?
Мысль моя на мгновение сбилась, и гнев как будто немного поутих. Неужели мы сейчас будем философствовать, когда в невиданная подземельях мерзнут птицы-царевны?
— Это когда с человеком не делают того, чего он не заслужил. Эта девочка, Мирояра, разве она заслужила оказаться птицей?
— И часто ты видишь такую справедливость в жизни, Василиса Прекрасная? Часто добрый человек счастлив и благополучен, а подлец получает по заслугам? — Кощею как будто было и вправду интересно, что я отвечу. Хотелось бы мне кинуть ему в лицо, что да, так обычно и бывает, но я запнулась отвела взгляд. Нет, жизнь снова и снова показывала мне, что талантливые люди пропадают в беззвестии, популярными становятся громкие и наглые, добрыми пользуются, а с мерзавцами боятся связываться, позволяя забирать им все, что они хотят. Сказать, что справедливость торжествует всегда, было бы соврать, и Кощей не купился бы на такую топорную ложь.
— Нет, не часто. Ты же вот жив и здоров, в отличие от Мирояры, — наконец прошипела я. — Но это не значит, что так и должно быть. Это не значит, что мы не должны стараться быть справедливыми. Или хотя бы добрыми.
Любопытство сменилось скукой, и Кощей взирал на меня, с трудом сдерживая зевоту.
— Добро и зло — о таких вещах ты речь ведешь, Василиса? Нет справедливости, и добра нет, а есть только правила мироздания, и это ты должна уяснить. Если юноша хочет стать князем, значит, он должен победить меня и спасти девицу. А коль не сумеет, так лежать ему мертвым, а царевне быть моей вечной пленницей. Это намного честнее, чем любая справедливость. Таковы правила нашего мира.
Я слушала и верила своим ушам. В словах Кощея была логика, холодная и безжалостная, как он сам, и мне не сразу удалось подобрать слова, чтобы поспорить с ним, но в груди горело, жгло праведным огнём, и это означало, что он ошибался.
— А царевна? У неё вообще нет выбора? Просто сидеть и надеяться, что Иван откажется достаточно ловким и сильным, чтобы одолеть тебя? На это им приходится уповать?
Кощей поднял светлую, точно выбеленную, бровь.
— Не только им, но и тебе, Василиса. У каждого есть своя роль, и это — твоя.
Я только распахнула рот в немом возмущении. Никогда и ничего мужчины за меня не решали, всю свою жизнь я собирала по кусочкам сама, отвоевывая каждую ступеньку на карьерной лестнице, каждое мнение и решение, и сама мысль о том, что я должна сложить руки и отдать свою жизнь на откуп неизвестному мне царевичу, была возмутительна сама по себе. Я хотела уточнить, а не перегибает ли Кощей палку, и как у него вообще с обозрением берегов, потом пообещать ему бунт и громкую истерику, потом подумала, а не кинуть ли в него
