Знахарь VII - Павел Шимуро
Живой насос.
ПОБЕГ РЕЛИКТА: СТАБИЛЕН.
Режим: трансляция субстанции (Магистральный канал — поверхность).
Расход: 0.3 мл/мин.
Радиус витального обогащения: 8 м (текущий).
Прогноз (7 дней): 30 м при текущей скорости роста.
Витальный фон в зоне обогащения: 580% от нормы.
Деревня, которая едва сводила концы с концами и зависела от каравана Вейлы, могла получить источник витальности, которому позавидовал бы любой город-узел в Подлеске. Солен со своей Гильдией из двенадцати мастеров варит настои в зоне с нормальным фоном, я же в зоне пятикратного обогащения — разница, которую невозможно компенсировать ни рецептами, ни опытом.
Если побег продолжит расти.
Если деревня позволит ему расти.
Я натянул перчатку и повернулся к воротам.
…
Они стояли полукругом.
Двадцать три человека. Кто-то мелькал за спинами, и в утреннем полумраке лица сливались в сплошное серое пятно. Женщины, мужчины, подростки. Кирена стояла чуть в стороне, скрестив руки, лицо непроницаемое. Рядом с ней мужик, имени которого я не помнил, из тех, кто чинил частокол и в остальное время молчал.
Ворота были открыты. Я прошёл через них, и полукруг шевельнулся. Люди подались назад на полшага, как стайка мелкой рыбы от тени.
Первой я увидел женщину с ребёнком — молодая, крепкая, с широкими запястьями работницы. Мальчик, года полтора, спал у неё на руках, завёрнутый в серую ткань. Женщина смотрела не на моё лицо — она смотрела на мои руки. Перчатка на левой, обмотка на правой, но серебряные нити просвечивали через ткань, пульсируя мягким бордовым, и в утреннем свете это видно. Женщина прижала ребёнка крепче и отступила ещё на шаг.
Хорус стоял впереди. Крепкий мужчина за пятьдесят, с морщинистым обветренным лицом и руками, покрытыми мелкими шрамами от сучьев и ловушечных верёвок. Один из тех, кто ходил с Дреном к мёртвой полосе. Тот самый, у которого побелели и онемели ноги, когда он стоял рядом со вздутием в земле.
Его руки скрещены на груди, подбородок поднят.
— Ты привёл его сюда.
Голос ровный, громкий. Хорус говорил не мне — он говорил толпе, но смотрел на меня.
— Корень, который высосал лес на два километра. Деревья там стоят, как обугленные кости. Земля промёрзла, хотя на дворе лето. Звери ушли. — Он сделал паузу. — И ты стоял перед ним на коленях на виду у всех, и ваши руки пульсировали одинаково.
После его слов площадь погрузилась в давящую тишину. Кристаллы на ближайших стволах мерцали бледно-голубым, и в этом скудном свете лица людей казались вырезанными из серого камня.
Я молчал, хотя мог объяснить, что побег не атаковал деревню, а тянулся к серебру в моей крови. Что мёртвая полоса — это побочный эффект, а не цель. Что субстанция, которую побег вливает в почву, уже оживила мох и траву вокруг себя. Что через неделю зона обогащения дойдёт до мастерской, и каждый настой, каждое лекарство, которое я варю для этих людей, станет эффективнее на пятнадцать процентов или больше.
Но двадцать лет в хирургии научили меня одному — когда пациент кричит от боли, не нужно объяснять ему фармакокинетику морфина. Нужно ввести морфин и подождать, пока подействует, а объяснения потом.
Слова перед толпой, которая боится, превращаются в оправдания. Оправдание — это признание вины. Любой аргумент, который я приведу сейчас, Хорус перевернёт. «Он говорит, что корень полезный? Конечно, он так скажет, ведь он с ним заодно!».
Я стоял и молчал.
— Шестнадцать наших легло от Мора, — продолжал Хорус. — Старый Наро умер. Трёхпалая приходила к воротам. А теперь это. — Он ткнул рукой в сторону ворот, за которыми рос побег. — Сколько ещё? Сколько напастей должно свалиться на деревню, прежде чем мы поймём, что все они начались, когда он здесь появился?
Кто-то в задних рядах буркнул согласно. Женщина с ребёнком подалась ещё дальше. Подросток, стоявший рядом с Киреной, переступил с ноги на ногу и посмотрел на неё, ожидая подсказки, но Кирена молчала.
Я слышал, как за спиной, за частоколом, утренний ветерок шевелит верхушку побега — тихий, сухой звук, похожий на шёпот.
Скрипнула дверь.
Тяжёлые шаги по утоптанной земле.
Аскер вышел из дома старосты.
Лысая голова блестела в свете кристаллов. Массивные плечи развёрнуты. Он прошёл мимо крайних людей в толпе, и они расступились.
Аскер встал между мной и толпой, спиной ко мне, лицом к ним.
— Хорус, — сказал он.
Голос негромкий, ровный.
— Староста.
— Ты ходил к мёртвой полосе с Дреном. Видел мёртвые деревья, мёрзлую землю, пустые корни.
— Видел.
— И ноги твои замёрзли. Побелели пальцы, пришлось растирать.
— Так.
— Это было больно?
Хорус помедлил. Толпа слушала.
— Было, — признал он.
— Хорошо, теперь скажи мне вот что. Две недели назад, когда маяк тянул жилу к поверхности и через тринадцать дней должен был вывернуть наизнанку всё в радиусе тридцати километров, ты об этом знал?
— Ты нам сказал. Лекарь сказал.
— Верно. Лекарь сказал. И Лекарь сварил экран. Четыре с половиной часа стоял над котлом, и его руки стали такими, какие они есть, потому что он знал, что это цена. Маяк молчит. Каскадный резонанс отменён. Мы все живы, потому что он заплатил.
Аскер говорил спокойно, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. Он не жестикулировал, не повышал тон. Стоял, сцепив руки за спиной, и его широкая спина загораживала меня от толпы.
— Мор, который убил шестнадцать наших, — продолжил он. — Кто разработал протокол лечения? Кто остановил заражение колодцев? Кто выходил Обращённых? Лекарь. Трёхпалая, от которой мы три года прятались — кто дал Тареку настой, который позволил убить её? Лекарь. Алли, которая второй месяц учится ходить заново, кто поставил её на ноги? Лекарь.
Он медленно повернул голову к Хорусу.
— А теперь ты хочешь указать ему на дверь, потому что у него серебро под кожей?
Хорус не отступил. Стоял прямо, подбородок поднят, руки скрещены. Упрямый, жилистый мужик, из тех, кого не сдвинуть словами.
— Я не про его руки, — сказал он. — Я про то, что растёт за воротами — оно убило лес, оно здесь. И он его не остановил.
— Он его и не должен останавливать. — Это был Варган.
