В тени Великого князя - Никифор Гойда
Я был в центре всего этого. Не один. Впервые — не один.
Глава 15
Весна в эти края приходит не по календарю, а по знакам: вороны садятся ближе к людям, снег темнеет от золы и копоти, а под ногами хлюпает вместо хруста. В одну из таких капельных утреней я стоял у длинного деревянного стола, что мы соорудили из разобранной телеги, и учил учеников различать травы: какие лечат, какие калечат, а какие просто пахнут приятно, но толку от них, как от зайца в латах.
— Вот это, — показываю, — календула. Цвет жёлтый, как солнышко, на ощупь липкая. Запомнили?
— Калюндра… — пробормотал один.
— Не калюндра, календула. Запоминай по-своему, но не путай с девясилом.
И тут произошёл случай, ставший любимой байкой у костра. Один из моих учеников — парень с прозвищем Рыжий, из-за волос цвета моркови, однажды решил сам приготовить целебный компресс из редьки, лука и козьего навоза. Он всё смешал, как понял, и принёс раненому стрельцу, уверяя, что это 'вытянет зло'. Тот, ничего не подозревая, приложил. Через пять минут от его хаты шёл такой аромат, что лошади начали ржать и мотать головами. Сам стрелец, почуяв, вылетел из избы с воплем, требуя отмыть его, пока не впиталось. Смеялись все, даже старший десятник, у которого до того лицо не двигалось ни на дюйм. Я, конечно, объяснил, что навоз не лекарство, но с тех пор ученика звали не иначе как 'Козий целитель'.
Смех был громкий и дружный.
Тем временем наша школа разрасталась. Уже шесть человек могли отличить ожог от воспаления, знали, что гной — это не всегда плохо, а отвар из дубовой коры можно прикладывать к язве, если нет ромашки. Мы делали самодельные жгуты из старых поясов, изготавливали носилки из жердей и сшивали мешки под сушёные травы. Я учил их не только лечить, но и слушать, смотреть, замечать мелочи: как человек дышит, как потеет, как бледнеет.
Марфа помогала готовить обед — густой суп с перловкой, сушёной рыбой и щепоткой корней. С каждым днём кухня пахла увереннее, лагерь жил упорядоченно, и люди — даже суровые воины — подходили к нам не только за лечением, но и просто — поговорить, посидеть.
На пятый день в лагерь прибыл гонец из Москвы. Прискакал на усталой лошади, лицо в дорожной пыли, рука сжата на свитке. Волконский развернул его, пробежал глазами и прочёл вслух:
«Деятельность лекаря Дмитрия признана достойной. Разрешено расширить число обучаемых. При необходимости — направить ходатайство о помощи. Великий князь из Москвы знает и благоволит делу вашему.»»
Это была важная весть.
— Видишь, — сказала Марфа, глядя на меня с прищуром. — А ты всё боишься, что зря стараешься.
— Уже не боюсь, — ответил я.
И добавил вслух:
— А сейчас — всем за дело. Весна не ждёт. Как и беда.
Так, в самом сердце глины, пепла и боли, под строем голосов и ароматом отвара, мы строили нечто большее, чем лазарет. Мы строили надежду.
Глава 16
Когда рассвет пробился сквозь тонкий слой тумана, пропитанного костровым дымом и первыми ароматами весенней влажной земли, я уже был на ногах. Сумка — привычная, тяжёлая, как вторая кожа — лежала у порога, рядом свёрток с бинтами, щипцами и запасами сушёных трав. За спиной лагерь просыпался медленно: гулкие шаги, посапывания лошадей, негромкие команды. Мы с Марфой должны были выйти сегодня. Путь — в Слободу, туда, где новые тревоги, где новые раны, где, как говорили, нужна рука лекаря.
Слободой называли приграничный острог — не деревня, но и не крепость. Место, куда стекались и казаки, и купцы, и ремесленники, и беглые, и те, кто искал лучшей доли. Последние схватки с остатками степняков закончились недавно, но весть шла: люди нуждаются в помощи, и нет там ни бабки, ни знахаря, кто бы взялся лечить. Волконский дал разрешение, под честное слово, что вернусь, как позовут — и снабдил письмом к сотнику, стоящему там с гарнизоном.
Мы сели на телегу — я, Марфа, и Тимур, который настоял: «Никуда без меня, лекарь. Уж больно ты неприятности притягиваешь». Он был вооружён до зубов: топор, нож, да рогатина — на всякий случай. А я просто молчал. Мне нужно было думать.
Дорога заняла два дня. Поначалу шли по просеке, где деревья стояли высоко, а воздух был наполнен ароматом мокрого мха и коры. Переправлялись через ручьи по стволам, сдирали грязь с телеги, когда застревали в рыхлом снегу. Ночевали под открытым небом — у костра, где я варил отвар, а Тимур рассказывал старую байку про медведя и пьяного солдата. Марфа слушала молча, улыбаясь. А утром, натощак, я осматривал путников — старую привычку было трудно сдерживать. Один с лихорадкой — дал настой ромашки и мёда. Другой с нарывом на бедре — вскрыли у ручья, промыли, перевязали. Марфа вела себя как полноправный помощник, а порой — как хранительница. Её руки крепко держали поводья, её глаза замечали то, что ускользало от меня. Мы почти не говорили, но и не нужно было — тишина между нами была живой.
Слобода не встретила нас хлебом с солью. Она раскинулась среди полей, окружённая частоколом и речкой с мутной водой. Избы были низкие, с чёрными крышами, у ворот курились дымки, слышались детские крики и лай собак. Люди выглядывали из-за плетней, шептались, прятали малышей за спинами. Приезжие тут нечасто. И потому, когда мы подъехали, сразу послышался шум возни, и один долговязый мужик выскочил вперёд:
— Кто вы будете?
— Фельдшер, — ответил я. — А это мои спутники.
— Фельд… кто?
— Лекарь, — пояснил я. — Лечу. Могу помочь. Если надо.
Пауза, подозрение. Потом — движение в толпе, и навстречу вышел сотник. Он был в кольчуге, с сединой в висках, и взгляд у него был, как у того, кто уже многое повидал.
— Ты есть тот, кто княжа родича спас? — спросил он.
Я кивнул.
— Тогда заходи. Место у нас скромное, но нужда большая.
И только мы вошли, как толпа расступилась — и вынесли мальчика. Лет семи, худой, горячий, глаза мутные. Один из местных шепнул:
— С вечера бредит. Мать плачет,
