Полая Земля - Руди Рюкер

Руди Рюкер. Полая Земля

© Rudy Rucker. The Hollow Earth. New York. William Morrow, 1990

Cover by Romas B. Kukalis

1. Покидая ферму

Вчера я ходил на похороны По. Там были только священник, четверо скорбящих да могильщик. Этот самый могильщик обозвал меня паршивым ниггером и прогнал взашей. Жаль, Ота этого не видел.

Эдди собирался описать наше «беспримерное путешествие», но он мертв, как ни крути, а Ота канул в Бесчисленных Морях. Вот и вышло, что мы с Силлой живем в Балтиморе на положении нищих свободных негров, а на носу уже зима 1849. Так что пишу я со всей скоростью, на какую способен.

Зовут меня Мейсон Алджерс Рейнольдс. Я белый человек, виргинский джентльмен. Мое беспримерное путешествие началось тринадцать лет назад, когда я покинул отцовскую ферму в Хардвере, штат Виргиния. Нас на ферме было пятеро: па, я, Ота, Люк и Тёрл.

В тот последний день дома я проснулся затемно. Мне снилось, что меня хоронят заживо. Сон был скорее утомительным, чем пугающим. Во сне я ничего не видел, только слышал и осязал. Сначала доносился гул голосов – это люди молились надо мной, потом послышался глухой стук: гроб выносили и опускали в землю. Спели какие-то псалмы, потом меня засыпали землёй, и всё погрузилось во тьму.

Сразу после пробуждения всё вокруг казалось мне гробом – моя кровать, моя комната, ферма па. Но потом я обрадовался, вспомнив, что мне пятнадцать лет и что завтра я поеду в город на повозке.

Я встал, чтобы помочиться в окно. Луна стояла низко, и предрассветный ветерок доносил запах полей, напоённых дождём. Мы, Рейнольдсы, пережили ещё одну зиму, и завтра уже наступило. Па посылает нас с Отой в Линчберг продать три бочки виски. Нам нужны семена, новый плуг, книги для меня и, если удастся найти, жена для Оты. Всю зиму у меня не было другого чтения, кроме скопившихся номеров «Южного литературного вестника», – оттуда, если вдуматься, и пришла ко мне мысль о погребении заживо, из рассказа Эдгара По «Потеря дыхания».

Где-то в глубине души мои мысли всё еще катились по рельсам того дурного сна: я размышлял о червях, что пожирают трупы. Были ли могильные черви теми самыми бурыми выползками, на которых мы с Отой ловили рыбу? Или же это были жирные белые личинки с твердыми кусачими головами? Как-то раз я вычитал в «Вестнике», что если бы ангел с далекой звезды спустился к нам, чтобы провести перепись земного населения, он решил бы, будто это планета червей – просто потому, что их здесь больше, чем любых других живых тварей. Жуки, насколько я помню, шли на втором месте.

В хлеву похрюкивала наша недавно опоросившаяся свиноматка – тепло, сонно, утробно. Я прочёл молитву и снова провалился в сон.

По-настоящему меня разбудила уже Тёрл – она вопила снизу, от подножия лестницы, что пора завтракать. Тёрл была видной цветной женщиной и никогда не уставала повторять, что она слишком хороша, чтобы оставаться рабыней. Если верить Тёрл, ее бабка была готтентотской принцессой, а дед – испанским флибустьером. Ни для кого не было секретом, что она думает обо всех нас: па – пропойца, я – мечтатель, Ота – сущий младенец, а Люк – вьючный мул. Из всей своей родни она отзывалась добрым словом лишь о маленьком Пёрли, сыне её сестры, жившем у господ Перроу в Линчберге. Мы все терпели ее нрав, потому что ма умерла, и Тёрл осталась единственной женщиной, способной позаботиться о нас, мужиках. Когда она бывала в добром расположении духа, то она стряпала, шила и убирала просто на славу.

Но сегодня Тёрл была не в духе. На завтрак она состряпала склизкую холодную бурду из водянистой кукурузной каши и прогорклого шпика. Тёрл плеснула этого варева в миски мне и па, а остальное унесла в невольничью хижину, поджав губы и выставив подбородок вперёд с таким видом, будто весь мир ей противен. Я прямо-таки радовался, что уезжаю сегодня.

– Ну как ты, сынок, Мейсон? – спросил па, входя в дом из хлева. Он уже успел задать корм скотине. Па был крупным, сильным и носил черную бороду. Иногда я гадал, как ма вообще решалась его целовать – на том единственном портрете, что у нас остался, она выглядела такой хрупкой, что, казалось, жесткая щетина должна была в кровь разодрать ей лицо. Я пошел в ма: белокурый, низкорослый, с бледно-карими глазами. Она умерла, разрешаясь от бремени мною. Временами я малодушно боялся, что па ненавидит меня за это; не то чтобы он бывал со мной суров – совсем наоборот. С другими мужчинами па мог обойтись круто, но в нем еще оставалась неизрасходованная нежность, и почти вся она доставалась мне.

Он подошел и положил мозолистую ладонь мне на шею.

– Готов к поездке, сынок?

– Ещё бы, па! Я собрался ещё два дня назад! Вот позавтракаем, и я помогу погрузить бочки в повозку.

– Мы с Люком и Отой сами справимся, Мейсон. Мой мальчик слишком хорош, чтобы мозолить себе руки. Ты у меня в университет пойдешь!

– Да ладно, па, ты тоже садись, поешь.

Какое-то время мы ели молча, но вскоре па ухмыльнулся.

– Сразу видать по вкусу, что Тёрл не в духе.

Я поджал губы, изображая её сердитую физиономию, и па расхохотался ещё громче. Смех у него был низкий, раскатистый, словно ворчание медведя. Я поставил свою миску на пол, чтобы Арф доел остатки. Он, как обычно, караулил под столом.

– Казалось бы, Тёрл сама должна спать и видеть, как ее сынок обзаведется женой, – промолвил па. – Раз уж её собственное чрево иссохло, это единственный для нас способ получить еще хоть сколько-то голов негритянского приплода.

– Ота боится, – сказал я.

– Недолго он будет бояться. Молодой жеребчик вроде него быстро освоится, – па вытер рот и внимательно посмотрел на меня. – А ты, Мейсон, испугался бы жены?

– Нет, сэр. По крайней мере, думаю, что нет. Если бы она была такой же доброй и красивой, как ма.

– Ты только берегись девок из отеля «Либерти», Мейсон. Красивые-то они красивые, да вот доброты в них ни на грош. Как продашь виски мистеру Слоуту, ступай прямиком к судье Перроу