Федька Волчок - Шиляев Юрий

— Так я смотрел за домом, а неделю до вашего приезда топил, — ответил брату Аким.

Следом появилась Настя.

— Баню упустили, — сердито проворчала она.

Сняв шубейку, девочка кинула ее на сундук, тот самый, напротив печи, и юркнула в комнату, но тут же выскочила назад. Всплеснув ладошками, крикнула:

— Сейчас тятя Марфу прибьет!

— А что она молчит? — удивился Клим, не поверив младшей сестре. — Она ж по каждому пустяку орет дурниной?

— Так он ее придушил натурально! — воскликнула Настя.

Она кинулась в комнату, Аким с Климом за ней.

— Батя, да што ты удумал! — это возглас Клима.

— Прибьешь ведь дуру! — а это уже крикнул Аким, у него голос порезче.

— Тятенька, не надо, не надо, — причитала за занавесками Настя.

Я сидел на сундуке. Семейная свара мне неинтересна. «Свои дерутся — чужие не лезь», — это даже не правило, это закон. Из правил бывают исключения, а из законов — нет.

Никифор вывели, поддерживая под руки. Он прижал ладонь к правой стороне груди, лицо было красным.

— Доведет до греха, — вздохнул он, опускаясь на лавку. — И в гроб натурально загонит. Настька, ты права, надо было на Акулине жениться. Бог с ними, с семью ее детьми, прокормил бы. Польстился на Марфины телеса, как вьюноша, иех! — он сплюнул.

Марфа вышла из комнаты растрепанной, косынка сбилась на бок, жидкая косица выбилась из-под узла. Она вытерла заплаканное лицо и, изобразив на лице покорность, елейным тоном произнесла:

— Никифор Нилыч, в баню-то пойдешь? Темняет уже.

— Какая баня, упустили баню. Третьим паром, что ли, идти? А ты смотри у меня! — он погрозил супруге кулаком. — Если узнаю, что еще что-то припрятала, вожжами в конюшне отхожу так, что сесть не сможешь.

— Как на духу, Никифор, ничего больше! Ту шутку-то я у кошевки подобрала, в стороне валялась. Ну и подумала, что хорошей коже пропадать, на задники валенкам пойдет, — затараторила, оправдываясь, Марфа и тут же сменила тему:

— Давайте за стол, пока вы в съезжей избе маялись, я уж и картошки наварила, и шкварок нажарила.

Голос Марфы был хриплым, она то и дело покашливала. На шее синяки от пальцев мужа. Действительно, не войди Настя в комнату, снова бы все оказались у урядника на съезжей. Никифор — спокойный, терпеливый человек, беззлобный даже. Таких людей сложно довести, но если получается, то действительно, убить могут.

Настя суетилась у стола, сыновья сели рядом с Никифором.

Я наблюдал. Хотя роль наблюдателя мне уже изрядно поднадоела, пока не видел своего места ни в этой семье, ни в этом мире.

Настроение у всех испортилось, радость, что приехали на новое место, как-то погасла и в Никифоре, и в его сыновьях. Только Настя весело щебетала, расставляя на столе глубокие миски с кислыми щами:

— Вот невестке-то спасибо, и щей к нашему приезду наварила, и хлеба напекла.

— Малец, давай к столу, вечерять будем, — позвал меня Никифор. — Чего сидишь там, как не родной?

Я прошел к столу, сел на крепкий деревянный стул с высокой спинкой и посмотрел на тарелку, почти до краев полную щей, с кусками обжаренного сала сверху и сказал:

— Пойду собаку покормлю.

— Иди, но добавки потом не проси… — начала, было, Марфа, но Никифор хлопнул ладонью по столу:

— Тебя что, жена, совсем ничто не учит? — И уже мне:

— Ты, Федька, давай сам поешь. Потом объедки Настасья соберет. Отнесешь псу. А ты, Марфа, одумайся, сказал, одумайся! — и он стукнул по столу деревянной ложкой.

Женщина умолкла, зло зыркнув на меня.

Ужин немудреный, кроме щей на столе стояла большая миска с вареным картофелем, политым свиным жиром со шкварками, миска квашеной капусты. В миске отдельно лежали тонкие кусочки сала, видно, строгали с замерзшего шмата. Рядом каравай белого хлеба.

— Ничего себе. Хлеб белый! — восхищенно воскликнул Клим. — Едим, как в праздник.

— Привыкай, брат, это Алтай, — усмехнулся Аким. — Здесь рожь не очень хорошо родит, зато пшеница всегда знатная. Вот и едят белый хлебушек, и не бедствуют.

Клим положил на кусок несколько ломтиков сала, откусил и тут же схватил ложку. Но, опомнившись, замер и подождал, пока Никифор начнет есть. По деревенскому обычаю раньше старшего нельзя приступать к еде.

Никифор зачерпнул ложку щей, отправил в рот, крякнул от удовольствия, за ним остальные. Я в том числе. Щи показались мне верхом кулинарного искусства. Голод — лучшая приправа к любому блюду.

Картофель накладывала Марфа — в опустевшие тарелки. Мне Марфа положила четыре маленьких клубня, сверху плеснула ложку топленого свиного жира. Несколько шкварок сиротливо упали на картошку.

— Тетка Марфа, ты как от сердца оторвала, — заметил Клим, заглянув в мою тарелку. — Добавь еще мальцу. Весь день голодным был.

Марфа нехотя добавила еще пару картофелин.

Ели чинно, за столом было тихо. Даже Настасья молчала, не отпускала в адрес мачехи шпильки, не задирала старших братьев. Видимо, тоже устала после долгой дороги.

Разговоры начались за чаем. Чай… точнее, заваренный кипятком травяной сбор, был ароматным и вкусным. Зверобой, чабрец, иван-чай и еще, кажется, ромашка.

— Хорош, чаек, — крякнул Никифор Нилыч.

— Это жена моя, Сонюшка, у местной травницы купила. А летом, сказала, сама заготовками займется, — ответил Аким и расцвел — видно, что жену любит. — Она сама хотела дойти, встретить вас, да дочку без титьки надолго не оставишь. А с собой не возьмешь, еще рано, сглазить могут.

— Как внучку-то окрестили? — спросил Никифор. — Эт надо же — дедом стал!

— Евдокией, — ответил ему старший сын. — Дусенькой.

— Аким, брательник, — Клим отпил из кружки и продолжил:

— Смотрю вот, места здесь странные, и люди непонятные. Я с хитниками не разобрался, тут уж горбуны какие-то. И местные жители говорят быстро, как будто ругаются. Я пока слово сказать соберусь, у них разговор уж кончился, а я и половины не понял, — пожаловался Клим.

— Привыкай. Я тоже сначала половины не понимал, потом попривык. А что до хитников — так то каторжники беглые. Их если ловят, на месте стреляют либо вешают. Распоряжения на счет этого нет, но не запрещают, хотя и не потакают. Их столько по тракту развелось, что уж и ездить опасно. А горная стража не шибко большая. Да и стражникам не поспеть везде, их мало. В Змеиногорске батальон стоит, и в Барнауле — и все поди, — Аким протянул кружку мачехе. — Тетка Марфа, плесни еще чая.

— Ишь ты, чаю ему. Чаевничают только богатые люди. А ты тут, смотрю, забогател? — и она отодвинула в сторону большой чайник.

— Марфа, ну что ж ты совсем уже от жадности умом двинулась? — Никифор нахмурился. — Аким сбор принес, и ты ему же и пожалела кипятка с травой?

И он укоризненно покачал головой.

Марфа налила чаю, сунула кружку Акиму. Тот взял и поблагодарил мачеху. Парни, как я видел, пошли в отца. Что Клим, что Аким были беззлобными, открытыми людьми.

— Так вот, тут я по-первости путался. Ну ладно, хитники, горбуны… Еще староверы, отдельными селами живут, с ними все понятно. А есть еще какие-то дырники. Еще тут про старых людей рассказывали. Так и не понял, кто такие. Говорят, чудь какая-то, темный народ, — продолжал «просвещать» брата Аким, — никто их не видел, но все боятся.

— Чудь… это чудины? — уточнил Клим.

— Нет, чудинов я видел. Они тут неподалеку живут от Хмелевки, аж целых два села. Сережиха и Лебедиха. Так там русских, почитай что, и нет. Они себя эстонцами кличут. Эсти по-ихнему, — ответил Аким, и повернулся к отцу.

— Что думаешь, батя? Не жалеешь о переезде? — спросил он.

— А чего жалеть-то? У нас, в Нижнедевицке, земли почитай нет, вся поделена. Да и та не родит. Ты по земле расскажи что тут? — попросил он сына.

— Да я ж рассказывал, батя, — напомнил отцу Аким.

— А ты еще раз расскажи, не переломишься, — построжился Никифор.

— Ты же с урядником сегодня встречался, не поговорил по земле? — продолжал удивляться старший сын.

— Так там все больше про убийство фельдъегеря разговор шел. Про бумаги, да этого вот, Волчка, — и он кивнул в мою сторону.