Тропою волков - Анна Хисматуллина
Черный отскочил в сторону - стрела мимо просвистела и ушла в стылую темную воду. Следующая, уже с другой стороны, обожгла шею. Пользуясь заминкой, двое парней кинулись убирать сходни. Остальные судорожно хватались за весла, уводя корабль прочь. И оставляя позади товарищей, а с ними Водана с Сагиром.
Черный волк рванул вперед, прямо под ноги очередному стрелку. С отчаянным криком тот вывалился за борт и канул в темноту. Издав низкий, угрожающий вой, зверь оглядел оставшихся на палубе, одним прыжком подскочил к девчонке, бросил ее себе на спину, как бросают убитого на охоте оленя. И, оттолкнувшись, перемахнул просмоленный борт судна.
Только плеснуло гулко, внизу. Моряки долго старались высмотреть в темноте хоть какое-то движение, самые упрямые держали наготове луки. Но ничего не разглядеть было, в черной воде. Наконец, капитан неохотно дал приказ поворачивать корабль. Близился рассвет; найденное судно бесследно растворилось во мраке.
Дергая рыжую бороду, в которой должно было изрядно прибавиться седых волос, торговец велел вынуть из трюма и побросать за борт все добро, что успели перенести со злочастного корабля. Никому не хотелось возражать.
Расправив пестрые красно-желтые паруса, "Болтунья" полным ходом шла вперед по светлеющей воде. Слишком перепуганные случившимся, матросы не обратили внимания на странную вещь: за все время ни одна чайка не крикнула над палубой корабля. Не видно было и блестящих серых тел; до той ночи охотно сопровождавшие "Болтунью" дельфины будто растворились в глубоких водах. Судно постепенно окутывала непривычная, звенящая тишина.
Опустившиеся на песчаное морское дно тела погибших мутными глазами смотрели сквозь толщу воды, наверх, на далекий, покинутый ими свет. Озорное течение шевелило спутанные кудри, играючи, теребило бороды. Любопытные рыбешки подплывали ближе, тыкались в неподвижные тела.
Мертвые спали и видели сны. В этих снах они поднимались на знакомую палубу, пили хмельную брагу, терпкое вино, смеялись и горланили непотребные песни в кругу близких друзей. Они не знали, что мертвы. И не хотели этого знать.
Здешние воды вкусом напоминали кровь - слишком много ее пролилось в былые времена. В этих водах случалось всякое: луна и солнце встречались в небе, море, оживая, багровело от давным-давно пролитой в него крови, шептало сотнями мертвых голосов. И горе тем из моряков, кому случалось услышать этот шепот.
Бывало так, что умершие пировали с живыми, когда приходила ночь; а к утру на палубе оставались лишь коченеющие тела. И ни одна, даже самая дерзкая чайка не спускалась к кораблю, чтобы клевать открытые пустые глаза.
Но сейчас наверху царил ясный, ветренный день; молочной пеной плыли по небу пышные облака. Мягко плескали волны, ластясь о борт корабля, точно игривые котята. Ветер охотно наполнял пестрые красно-желтые паруса спешащего прочь торгового судна.
Люди на палубе постепенно отходили от событий страшной ночи, как от дурного сна; возились со снастями, шумно перекликались, кое-кто смеялся, подначивая товарищей, или откровенно нарываясь на спор.
Они были обречены, но не знали этого. Морской хозяин неторопливо плел сети из шелковых водорослей и угощение из черного, вязкого песка. День принадлежал живым, до заката оставалось еще много времени. И мертвые спали...
Глава 20. Люди-птицы
Израненные лапы скользили по мокрому камню, набрякшая соленой водой шкура тянула вниз. Еще рывок... еще... - Лезай... лезай! Ище лезай!!! - писклявый девичий голосок над ухом раздражал не меньше, чем судорожно цепляющиеся за шею пальчики.
Вот же дура - сам бы не догадался, что делать надо! И зачем только Водану понадобилось брать с собой докуку? Вынули из трюма - и на том спасибо, пускай бы шла туда, откуда взялась. Ишь, уцепилась - не отдерешь; еще и голосит-пищит, чего-то...
Зарычав от бессильной ярости, Брыська рванулся вперед; задняя лапа нашла небольшую выемку в камне. Подтянувшись, он вскарабкался на плоскую макушку валуна, стряхнул с шеи девчонку и посмотрел вниз. Волны с шипением вгрызались в подножие скалы, грызли ее, точно голодные псы, брызжа горько-соленой пеной.
Наверх, то и дело, долетали холодные брызги - но это было уже неважно. Главное, сумел выбраться из воды, еще и дуру эту вытащил! Он яростно отряхнулся, подняв водопад брызг, и не обращая внимания на визг и без того озябшей девчонки.
Горло першило от соли, глаза жгло. Измученное тело требовало немедленного отдыха, обещая назавтра жестоко отомстить за перенесенные муки. Осторожно лизнув порезанную лапу, Брыська похромал вдоль каменного островка, куда их занесло шальное течение.
Идти было особо некуда - шагов двадцать вправо, столько же - влево. И ничего вокруг - только темная вода. Ни травинки, ни деревца. Назавтра, когда взойдет солнце, они осмотрятся кругом. Может, вдалеке покажется краешек суши, или парус спешащего мимо корабля. А нет - как знать - не лучше ли им было утонуть в соленой воде, чем долго и мучительно умирать от голода и жажды на голых серых камнях.
Найдя более менее уютное местечко между двух округлых валунов, Брыська свернулся клубочком, прикрыл морду лохматым хвостом. Ветра здесь почти не было, но все равно, пробирала дрожь. Настырная весчанка тут же полезла к нему под бок, лопоча что-то на своем языке. Повошкалась, устраиваясь поудобнее, и тут же уснула.
Гнать ее не хотелось, все же чуть теплее стало. Глаза постепенно закрывались. Сквозь пелену сна, сначала смутно, потом все яснее, слышался голос сгинувшего на чужом корабле товарища. И начало казаться - потрескивает рядом жаркий костер, булькает ароматное варево в котелке.
А беловолосый сидит рядом, положив мозолистую ладонь на лохматый загривок и рассказывает какую-то очередную байку. Брыська любил слушать его неторопливую речь, глядя в огонь. Водан нечасто бывал разговорчив, особенно когда дело касалось прошлого, но если уж начинал рассказывать, заслушивались даже белки на деревьях. Одна такая, видно увлекшись очередной байкой, свалилась с дерева, едва не в котелок с ухой...
- Вста-ай, вста-ай... люди-люди, вста-ай! Если бы мышцы не болели так, будто его вчера отколотили палкой, Брыська с удовольствием сожрал бы дурную весчанку, заместо приснившегося ему под самое утро куска жареной вепревины.
Жмурясь от бьющего в глаза солнечного света, он медленно поднялся и зевнул. С хрустом расправил затекшие лапы, отряхнул просохшую за ночь шубу. Ишка продолжала надрывно лопотать осипшим после ночного купания горлом и тыкала
