Тропою волков - Анна Хисматуллина
Кто секирой сражен, кто меткой каленой стрелой; а между окованными сталью, конскими копытами скалились, морщили черные носы давние враги деревни - рыжие волки. Без них бы туго пришлось вражинам: свирепо бросались на погубителей защитники-псы. Славилась Хорошейка храбрыми охотниками, а какой же охотник без верного четвероногого помощника?
Вот и выходило, что почти в каждом дворе обитало двое-трое, а где и больше, свирепых кобелей и сук. Такие за хозяина и с волком бы сцепились, только прикажи! Вот и шли в последний бой, вместе с людьми. Без жалости рвали клыками рыжих тварей, коней хватали за мощные копыта. Доставалось от страшных зубов и светлоглазым пришлецам. Но неравны были силы. Умирали рядом с любимыми хозяевами верные псы. Застилал родное, синее небо горький ядовитый дым, вился змеей...
Доброслава открыла глаза; подушка под щекой была мокрой от слез. В уютной теплой темноте опочивальни пахло не кровью, да гарью - свежим хлебом, сушеными яблоками и душистыми травами. Муж родной, любимый Олешек, посапывал рядом; в колыбельке, возле постели, сладко дремал крошечный сынишка. Хорошо было прижаться к теплому плечу, забыть дурной сон. Да не забывалось.
Стоило сомкнуть веки, вставало перед глазами, так ясно будто вчера случилось: страшные пришлецы на свирепых конях, объятая огнем, гибнущая Хорошейка, обмякшее тело родной матушки на руках. Потом жестокая рука, схватившая густую косу. Конская спина, поперек которой перекинули, точно мешок с зерном, зареванную Доброславу. Громкий плач перепуганных подружек, кому выпала такая же горькая участь.
Где они теперь, подруженьки, милые? Звенигорка, Синица, Лисонька... Щучке, едва-едва в поневу вскочившей, еще меньше свезло - бородатый чужак ее сразу на траву повалил, да рубаху задрал. Как уж она кричала - страх вспомнить! Натешился бородатый малый, да свернул ей шею, точно куренку - враз!
И закатились ясные глазки. Не петь ей больше задорных песен на посиделках, не смеяться звонко; и сватов веселых на пороге не ждать. А уж как вышивала Щучка: иные мастерицы и то головами качали. Златоручка, и только! Полный сундук приданого был, хоть к вечеру - замуж. Сгорел и дом, и сундук... а белые косточки ветер землей заносит.
Доброславу красота выручила; унесший ее, бьющуюся и плачущую, от матушкиного тела разбойник делиться добычей не пожелал. В первую же ночь, возле разведенного в лесной чаще костра, пригрозил разудалым дружкам: буде кто руку к девчонке протянет, без нее же и останется. Сам бить ее не бил, даже когда ненавистное лицо ему расцарапала, и за руку укусила, до крови. Только посмеивался, наматывая на кулак тугую смоляную косищу.
Позже, на большом торгу, в шумном Зелограде, приметил ее витязь, из княжеских. И так ему глянулась зеленоглазая красавица, что выкупил, не задумываясь, да в тот же день свободной сделал. А там и свадьбу сыграли. Ему-то она, уже мужу своему, и пожаловалась, что обманул великий князь: дань брать-то брал, с Хорошейки, а от беды не уберег.
Олешек, умница, призадумался, да отвел ее под княжеские ясные очи. Предстала Доброслава перед князем грозным. Еще седьмицы две назад оробела бы, а теперь только поклонилась низко, да в глаза ему заглянула, безо всякого страха. Выслушал князь - великий Вой Воич - горький девчоночий рассказ, молча. Только серые, что родниковая вода, глаза потемнели, нехорошим налились.
- Виноват я перед вами, тут мне сказать нечего, - молвил. - Враг поганый на нашу землю змеей просочился, людей моих, одного за другим, на тот свет отправляет. А теперь, видно, и за мирный народ взяться решил. Ничего, недолго ему тут хозяйничать, паршивому... Сказал, с руки обручье серебряное, с камнями зелеными, дивной красоты, снял, на руку Доброславке надел.
Никогда у нее такого не было, да только и не заметила она той красоты. Важнее было услышать, что нелюдям поганым, родную Хорошейку сгубившим, тоже скоро несладко придется. Переловят их княжеские люди, а потом, на площади городской, сотворят справедливый и страшный суд.
И она, Доброслава, будет там, чтобы наяву увидеть, как полетят с плеч вражьи головы, застынут навеки страшные ледяные глаза. Те, что до сих пор приходят ей в самых лютых снах. Каждый день она только об этом и молилась пресветлым богам. А еще - о том, чтобы у ее сына, дремавшего тогда под сердцем, не было таких же страшных глаз...
Глава 11. Давняя обида
Погребальный костер догорал; в светлое летнее небо уходил серый дым. И казалось - если приглядеться, можно различить в нем быстроногих коней, а на спинах у них - всадники, в броне. Положившие жизнь в честном бою, за пресветлого князя, за родную землю, они спешили навстречу новым подвигам.
Только теперь править ими будет сам Великий Перун - бог удалых воинов. Станет принимать в своих бескрайних чертогах, сажать за широкий стол; и чего только не будет на том столе: запеченый целиком кабан, дичина, рыба всех сортов. Хоть залейся - кваса, сбитня медового, душистых ароматных вин. Пышные пироги, фрукты, слаще которых не бывает, хлеб, горячий, да хрусткий. Живым такого хлеба вовек не отведать.
Князь - великий Вой Воич, молчал, глядя на тлеющие угли, серые глаза казались черными, точно грозовая туча. И мысли были под стать; тягостные, смурные. Из-за большой реки, с чужедальних берегов, шла на родную землю беда. Старый ворог недоброе замыслил, не забыл давнюю обиду. Некогда, часть здешних земель, по давнему уговору, принадлежала тугорскому царю.
Аза Лютый - так его прозвали за невмерную жестокость - принял наследие от своего отца, великого Хамата Бесстрашного. Было время - из-за северных морей приходили черные длинные корабли, под парусами цвета свежей крови. И нападали на любого, кто встречался на пути. Удалые гости, с дальних, холодных краев, жалости не ведали и удержу в бою не знали - резали, направо и налево.
Высаживаясь на берег, проходили смертной волной; оставляли за собой только горькое пепелище. Мужчин вырезали до человека, девок и малых детей бросали в мешки, точно курят. И везли продавать в далекие, чужие земли. Тогда то и заключили уговор старый князь Вой Добрынич, и царь тугорский. Хамат Бесстрашный, услышав, что напал на соседа северный недруг, прислал людей в помощь, на широких лодьях,
