Человек, который стал деревом - Олаф Степлдон

колющее раздражение, там и сям переходящее в лёгкую боль. Довольно большая ветвь сломалась под напряжением и рухнула на землю. Острая боль отозвалась во всех членах, а корнями он почувствовал глухой удар упавшей ветви о верхний слой почвы.

Проливной дождь барабанил по листьям. С большим усилием он перевёл внимание на распростёртое человеческое тело у подножия дерева и отметил, что одежда промокла насквозь, а по груди и животу струится вода. Но всё казалось неважным. Гораздо важнее исследовать новую жизнь в качестве дерева. В любом случае, он ничего не мог поделать с бедным старым человеческим телом, ибо забыл, как двигать его конечностями.

Буря, должно быть, продолжалась всю ночь, ибо через некоторое время он заметил, что разлитый свет, омывавший листья, полностью исчез. Вместо этого листва кроны подвергалась непрерывной холодной бомбардировке дождевыми каплями. И вот наконец вода проникла сквозь верхний слой почвы к верхним корешкам. Постепенно просачивалась всё глубже и глубже, пока все корни не стали жадно, смеясь (так он про себя сформулировал) пить и пожирать. Странно, какое ошеломляющее богатство предоставляло новое переживание его человеческой ментальности! Он упивался разнообразным пиршеством; пробуя и смакуя каждый кусочек. Земля в одних местах казалась сладкой, в других — кислой, солёной или горькой; в иных он наслаждался сложным сочетанием знакомых вкусов вместе со странными вкусовыми ощущениями, не имевшими названия. Вся почва искрилась ошеломляющим богатством новых вкусов и запахов. На одном небольшом участке, где (как он предположил) некий зверь оставил свой помёт, он отметил необычайно сочное местечко, наполнившее корешки лихорадочной жизненной силой.

Прежде чем буря утихла, слабый свет снова омыл озябшие листья. Гораздо позже свет запылал, и вернулось тепло. Пробуждённые насыщенным соком, листья пожирали солнечный свет. Опыт, совершенно чуждый человеческому сознанию, хотя знакомый через участие в прошлом дерева. Невозможно найти слова для описания нового экстаза. Ближе всего (сказал он себе) жгучее, огненное ощущение крепкого, выдержанного вина. Но ещё и нечто сродни религиозному чувству, — пылкость, менее очевидная при контакте человеческого нёба с алкоголем; глубина «встречи» и удовлетворения, неизвестная ни в каком человеческом опыте, кроме высочайших проявлений личной любви и, возможно (как он предполагал), мистического экстаза.

Одна мысль давно уже мягко повторялась в заточённом в дереве человеческом разуме, постепенно усиливаясь. Хотя он отведал так много из опыта дерева, но до сих пор не обнаружил его самосознания. Осознаёт ли дерево себя, думал он, как единую сознательную индивидуальность или нет? В одном отношении он, казалось, знал о дереве гораздо больше, чем когда-либо о своём человеческом теле; ибо тонко осознавал фундаментальные физиологические процессы дерева, всю его растительную жизнь; тогда как подробности человеческих физиологических событий, конечно, скрыты слишком глубоко для осознания. Не может ли быть, что сознание дерева целиком находится на этой фундаментальной плоскости? На этот вопрос он пока не мог найти ответа.

Размышляя так о различиях между человеком и деревом, он вспомнил, что его человеческое тело лежит забытым у подножия дерева. С трудом обратил он своё внимание к нему. И обнаружил, что оно в плачевном состоянии. Промокшее и озябшее, при этом пылающее жаром. Сильным жаром. Дыхание тяжёлое и болезненное. Переутомлённое сердце бешено колотилось. Более того, тяжёлая болезнь незамедлительно отразилась на сознании. Он начал бредить. Хлынули мучительные фантазии и галлюцинации из человеческой жизни. В момент просветления он понял, что должен немедленно отвести внимание от умирающего животного, прежнего себя, и укрыться в переживаниях дерева. Бред накатывал снова, но отчаянным усилием сосредоточенного внимания он сумел вырваться в спокойное древесное бытие.

Как ни странно, он не чувствовал сожаления, что навсегда потерял почву под человеческими ногами. Суетливый способ существования всегда его раздражал. На протяжении всех своих человеческих лет он держался в стороне от себе подобных. По натуре он всегда был одиночкой. Тщательно избегал создания каких-либо прочных связей с мужчиной или женщиной. Закоренелый эскапист. И теперь наконец он сбежал навсегда.

Дни сменяли друг друга. Лето перешло в осень. В нарастающем холоде и темноте листья ощущали себя неуютно. Но мало-помалу их чувствительность притуплялась, пока наконец один за другим засохшие хлопья не отделились от древесного тела. С потерей листьев и отступлением соков он лишился большей части восприятия мира. Прежде мучительный холод стал дремотным онемением. Должно быть, он впал в своего рода зимнюю спячку; ибо когда внезапно проснулся, то обнаружил не только смертельный холод во всех членах (кроме хорошо укрытых корней), но и невыносимую, чудовищно тяжёлую ношу на всех ветвях. Он догадался, что такова тяжесть снега. Одна из ветвей сломалась под весом, и весь каркас содрогнулся в агонии. Свежий обрубок, выставленный навстречу морозному ветру, сперва сильно страдал. Но, к счастью, он скоро снова погрузился в зимний сон.

Весна принесла новые переживания. Нарастающее тепло и свет с щекочущим ощущением погнали соки от корней вверх по стволу и ветвям. С подъёмом соков пришло омоложение всего тела и яркость ощущений. Распускание почек, как он обнаружил, представляло сложное переживание: сначала слабое, затем мучительное раздражение, за ним следовал экстатический восторг разворачивания нежных листьев.

Вскоре последовало куда изысканное событие — сексуальное цветение. Как он предположил, женщина в её ежемесячном ритме могла бы пережить его естественнее, чем любой мужчина. Цветение даровало всепоглощающее возбуждение набухания и тоску, лихорадящую всё гигантское тело, вплоть до самых дальних корешков.

И вот наконец он осознал дерево как единую тоскующую самость, сосредоточив внимание в цветках, в неистовом желании и ожидании. Созревшие пестики и тычинки млели от ласки бесчисленных ножек и хоботков насекомых — сватов древесной любви. Тычинки увядали, но завязи, оплодотворённые и набухающие, дарили глубокую и безмятежную радость материнства. По мере того как проходили недели и семена созревали, росло удовлетворение. Когда семена полностью созрели и упали, то всё его древесное существо, так сказать, вздохнуло в свершении и освобождении.

Так, наконец, завершился годичный цикл. Снова шумная осень, зимний сон, напряжённое пробуждение весны.

Год накладывался на год. Он заметил, что для дерева время течёт куда быстрее, чем для человеческого сознания. Жизнь дерева менее насыщена событиями, чем жизнь человека. В некотором смысле она беднее, хотя всё переживается более насыщенно. И поскольку её годы не столь полнятся событиями, то проходят так же быстро, как человеческие месяцы. И потому человек почти мог воспринимать, а не просто осознавать, рост дерева. Ежегодно оно выпускало новые веточки и пробные корешки. С каждым годом великое дерево становилось ещё больше.

Но вот старость принесла в древесину зачатки серьёзной гнили. Целые ветви отмирали и падали.

С течением лет пленённое